Страница 22 из 50
— Борисыч, вызывали?
Борисыч снял очки и стал вертеть ими:
— Я тебе задам — «Борисыч». Я тебе башку проломлю... — В пасти директора будто проснулся вулкан.
— Хоть по голове не бейте — это моё орудие труда, — бодро ответил Дятловский.
— Да ты, паршивец, своими орудиями управлять научись. — Очки грохнулись на бархат стола. — Развод он затеял! Ячейку общества уничтожать вздумал! Я же тебя в партию рекомендовал! На эту должность за уши вытянул! И вот как ты отплатил! — Директор швырнул ручку, брызгая чернилами.
— Делу своему не изменю, а личная жизнь — это табу. Никого не касается, — вдруг уверенно отрезал молодой профессор.
— Это тут ты смело выступаешь. Посмотрим, как в четверг на президиуме запоёшь. «Табу». Из партии исключат, в печать статью дадут — и конец карьере. Ведь ты, только ты должен занять это место., — Директор хлопнул по своему столу. — С должности в два счёта слетишь, Дон Жуан хренов.
— Да уж не раб.
— Да ты коммунист прежде всего!
— Да. И что? Как мой поступок на коммунизме отразится? Большевики и сами хотели брак отменить, как анахронизм, буржуазный пережиток, — улыбнулся Дятловский.
— Ты бы лучше материалы двадцать второго съезда изучил, умник. — Вулкан уже устал и просто дымил. — Вот что, что мне на собрании по твоему вопросу говорить? В листке академии про тебя уже написали: «Коллеги по научному цеху откликнулись на поступок ведущего физика волной негодования». Ну как? Как? Короче, сегодня же — домой и готовь покаянную речь. Я тебе тезисы накидал. Прорвёмся.
— Борисыч, не нужно. Я решения не изменю, — пялясь на пустой графин, сказал Дятловский.
Директор сжал челюсти. В его голове второй день крутились обрывки последнего диалога с ответственными товарищами. Он кромсал фразы, которыми те укрепляли его бдительность, выбирая из полученного винегрета ключевые слова, способные вернуть сознание обезумевшему начальнику.
«Вопрос о членстве в партии морально разложившегося профессора обсуждают на всех уровнях, а директор не в курсе. Институт прикладной физики отбрасывает тень на всех строителей коммунизма страны. Дятловский — национальное достояние, лауреат государственной премии. Глеб Борисыч, как вы допустили?» — утюжил директора человек из органов, который курировал академию, Родион Максимович. Сам невысокий, щупленький, а глаза волчьи: как глянет — так у директора душа в пятки уходила. Два других товарища из органов молчали, изредка вставляя то «не может быть», то «Глеб Борисыч разберётся».
От свежих ещё воспоминаний у директора даже поднялась температура, поэтому он бросил своего зама одного и удалился в замаскированную от чужих глаз личную комнатку для отдыха, дверью которой служила одна из деревянных панелей стены, недалеко от директорского кресла. Зайдя в убежище, он швырнул галстук на диван, накрытый домашним пледом, и нырнул всей головой под струю воды, бьющую из крана умывальника. Прилив жара отступил. Крякая от удовольствия, директор готовился ко второму раунду. Но Дятловский вернулся на поле боя первым. Директор причёсывал свой мокрый полубокс перед зеркалом, забрызгивая водой стекло, когда увидел отражение подопечного профессора на заднем плане и замер. А Дятловский нанёс удар.
— Я люблю Катерину и женюсь на ней. Точка.
Директор, обращаясь к отражению, ответил отеческим тоном:
— Ну кто тебе любить запрещает, дурень? Люби! Но будь как все. Как все мы. С женой — живи, любовницу — люби.
— Я не могу разорваться. Я один, неделимый, какой есть, — возразил Николай и вышел из кабинета.
В коридоре он закурил, раздумывая о том, что ему и домой к жене не хочется, и к Катерине уже так не тянет. В санатории — дня без неё не мог прожить, не говоря уже о ночи. А сейчас, на трезвую голову, всё видится по-другому. И выбора нет, и выхода нет. Либо совратитель девственниц, либо предатель семьи. И та и другая роль казалась ему отвратительнее роли побиваемого на предстоящем спектакле под названием «Заседание партийного комитета в президиуме АН».
III
Спектакль был сорван. Дятловского отстранили от роли побиваемого блудника. Навсегда. И всё из-за того, что на следующее утро после беседы с морально разложившимся заместителем директор скоропостижно скончался, да ещё и при загадочных обстоятельствах. Его тело нашли на клумбе во дворе чужой девятиэтажки, одной из тех, что строят в новых микрорайонах. Сам директор и его семья проживали в роскошной сталинке рядом с центральным парком. И никто из родных не мог объяснить, как глава семьи оказался в незнакомом месте. Страшную тайну членам партийного комитета АН раскрыла вдова Соловейчика. В ответ на их тактичные вопросы, ночевал ли Глеб Борисович дома и если нет, то где он ночевал, она поведала легенду, которая надёжно оберегала семейное счастье Соловейчиков уже долгие годы. Оказывается, Глеб Борисович не менее одного-двух раз в неделю посещал секретные ночные совещания в стенах родного ЦК. Не отрывая от распухших глаз платка, вдова уверяла товарищей, что её покойный муж умер не своей смертью, а погиб от рук шпионов или других врагов и что она требует возмездия ради памяти мужа-героя и ради его детей. Но товарищи смекнули — без морального разложения не обошлось, а подоспевшие факты оперативно-разыскной работы подтвердили гениальную догадку членов комитета компартии АН.