Страница 49 из 117
С какой же жадностью вцепился он в девчонку! И полетели к черту все запреты и преграды. Она здесь, рядом, опять в его объятиях… Неужели простила? Она ведь пришла к нему! И тихий ласковый шепот наполняет королевские покои, блики свечей гораздо веселее обычного пляшут в золотых завитушках, будто радуясь за влюбленную, дождавшуюся своего счастливого часа парочку. Она совсем еще ребенок, невинный, чистый, но, похоже, ни капли не боится ни слишком крепких мужских объятий, ни слишком жадных его поцелуев. «Она же девственница, остановись!» - подсказывает разум, но разве кто-то слушает его… Он тянется к девчонке, девчонка тянется к нему; и губы с жадностью скользят по влажной коже не в силах утолить нечеловеческую жажду по нежности и теплоте, по ласке и любви… Неправильной. Запретной. Грешной.
Ренард не сдержался, подмял девчонку под сталь разгоряченного, разбуженного своего тела, а Тереза лишь смеялась – тихо, почти беззвучно, дразня лукавым взглядом, обещающим рай на этой грешной земле…
- Не бойся, я готова, - раздался тихий голосок, опаляя горячим дыханьем, сметая все разумное, что еще осталось между ними.
Он сжимал простынь, она сжимала его плечи, прижимаясь к нему все сильнее, позволяя ему все больше… Одно неосторожное движение, и тяжелый подсвечник с грохотом упал на паркет.
Ренард подскочил от резкого звука. Ночь. Тишина. И свечи давно догорели. Луна все так же глядит в окно, насмехаясь.
- Тереза? – тихо позвал он, все еще вглядываясь в темноту, но уже понимая, что все – очередной обман, иллюзия.
Его постель пуста и холодна. Ночные штаны по-прежнему на нем – топорщатся до неприличия. Подсвечник валяется на полу, чуть поблескивая в лунном свете… Опять дурацкий сон. Всего лишь сон, один из многих, что едва ли не каждую ночь заставляет просыпаться в поту на смятой, чуть повлажневшей простыне, пялиться в ночную темноту и звать одно-единственное заветное имя. Пора бы привыкнуть и перестать каждый раз выискивать ее силуэт в ночном мраке. Она никогда к нему не придет. Она никогда его не простит.
Ренард откинулся на подушку, но заснуть уже не удалось. А перед самым рассветом в дверь робко постучали – нежданный ночной гость потребовал немедленную аудиенцию.
- Он уехал еще на рассвете, просил передать Вам, что его не будет несколько дней, - будто ножом по сердцу зазвучали слова камеристки в это прекрасное ясное утро.
- Как уехал? Куда? – встрепенулась Эмелин.
Служанка лишь пожала плечами – она ничего не знала да и знать ей не положено.
- Герда, это не ответ.
- Ваше Величество, но он действительно ничего не сказал об этом! Велел только передать Вам, что он уезжает и его не будет несколько дней. Не могла же я выпытывать у него, куда и зачем!
Человек, весь покрытый дорожной пылью и пропахший потом, рано утром, едва рассвело, появился у закрытых ворот Дворца и тут же потребовал немедленную аудиенцию короля. Это гонец принес неутешительную новость – пограничная область Королевства (та, что на западе!) охвачена паникой: к границе потянулись вражеские войска, а люди боятся, не верят, что вступивший на трон человек сумеет защитить их, и даже хотят восстать против своего молодого и неопытного короля и потребовать возвращения Генри – гаранта их спокойного и беспечного существования. Решение было принято незамедлительно: Ренард наспех собрался, взял с собой несколько человек и сам отправился на охваченные паникой окраины, оставив все срочные дела на своих министров. Конечно же, Эмелин этого не знала. Ну в самом деле, не камеристкам же с гвардейцами король должен был докладывать о подобном, чтобы те предупредили супругу! А будить ее самому ради того, чтоб сообщить о столь нерадостном развитии событий, он не стал. Да и надо ли молодой женщине вникать во все это? Да и есть ли вообще ей интерес до дел чужого государства и навязанного мужа? Ренард очень в этом сомневался, а потому уехал, передав жене через ее служанку лишь краткое: «Меня не будет несколько дней».
Получив сухое послание от мужа, накануне отказавшегося от нее и ни о чем не предупредившего, девушка совсем потеряла покой. Ядовитые, мерзкие слова Риньеса, еще вчера казавшиеся гнусной клеветой, сегодня обретали совсем другой смысл. «А если это все же правда? Гнусная, жестокая правда?!»
Эмелин не удержалась; оттолкнула служанку и выбежала из комнаты. Неуложенные волосы лезли в глаза, прилипали к мокрым от слез щекам, а она все бежала, бежала… Бежала туда, где нет людей, где никто не увидит, как навзрыд умеет плакать королевская дочь – ни муж, ни служанки, ни почтенные господа, разыскивающие Ренарда. Девушка бежала, пока ноги не принесли ее все в тот же сад, в тихую просторную беседку; Эмелин бросилась на скамейку и разревелась в голос – она уже почти уверилась, что он сейчас целует другую, крепко обнимая… Уж для нее найдутся и силы, и время! Воображение не скупилось на краски: уж слишком хорошо она помнила, каким умеет быть муженек даже с ней, с нелюбимой, и нежным, и ласковым…