Страница 47 из 47
— Проклят тот кабак, в котором семеро нападают на одного, — сказал господин Атос, оценив только что произошедшее. Выхватил пистолет из рук Касселя и размозжил тому голову рукоятью, — Что-ж, самое время покидать Париж.
Должно быть все присутствующие к тому моменту осознали, что мера превышена и угомонились. Так бывает с толпою, ибо она обладает неким общим чутьем и удовлетворение страстями во всех в ней присутствующих наступает в одно и то же время. Со зрителями действия на сцене Бургундского отеля происходило то же самое. Я поняла, что размышляю об этом так, будто не являлась прямой участницей событий. Да и впрямь, мое участие в подобной переделке противоречило всему, что я желала о себе знать и помнить. Если хоть одна из моих товарок прознает о моих похождениях в этом кабачке (а как не узнать?), я не посмею впредь показать носа на рынок. Такого срама, будучи почтенною вдовой, не ведала я никогда. А какой позор, в таком случае, навлекла я на господина Атоса?
— Особого приглашения не ждите, мадам, — голос постояльца донесся будто издалека.
Потом он сжал мой локоть и, будто я была мешком с тряпьем, поволок на улицу. Никто за нами не последовал. В сумерках осеннего вечера я ясно видела его лицо. Казалось вся ненависть, которая ни на миг не всколыхнулась в нем во время потасовки, сейчас вступила в свои права и изольется на мою голову.
— Вы защитили мою честь, — только и смогла пробормотать я, предупреждая его гнев.
— Не вздумайте говорить о чести, — оправляя воротник и набрасывая на ходу плащ сказал постоялец.
Я видела, что он прилагает усилия, чтобы не обрушиться на меня с упреками. Я понимала, что мне следовало молчать, но мои поступки давно утратили последовательность.
— Вы спасли мне жизнь!
— Бросьте! — отрезал он. — Идите домой, мадам Лажар, вы и так задержали меня сверх меры.
— Я не отпущу вас, — я вовсе не собиралась отступаться от задуманного. — Верните мне письмо!
Поскольку постоялец перестал обращать на меня вниманиe и направился в сторону дома, у коновязи которого ожидал Гримо с двумя оседланными лошадьми, я схватила его за полу плаща. Он обернулся и усмехнулся.
— Мне не хочется наносить вам новых оскорблений, вам должно было хватить отпущенных.
— Сударь, — взмолилась я, пропуская очередную резкость мимо ушей, — не делайте этого! Я не в силах помешать вам исполнить задуманное, но я прошу вас, не губите мою душу!
В который раз за время нашего знакомства брови постояльца в недоумении поползли наверх. Казалось, больше всего остального я пробуждала в нем удивление. Что-ж, это не мало.
— Неужели вы не понимаете — случись вам погибнуть, и мне никогда не искупить своей вины перед Создателем.
Господин Атос пристально посмотрел на меня и в выражении его лица впервые мне увиделось замешательство. Он будто не мог решиться, какие отвратительные качества стоит мне приписать, но любое из них было предпочтительнее, чем узнать во мне искренние положительные намерения, с допущением коих он в самом себе боролся.
— Странная вы женщина, мадам Лажар. Только что меня чуть не убили из-за вашего неразумного поступка, а вы все продолжаете считать себя вправе печься о моей жизни. Если же вы заботитесь о благополучие Арамиса, его герцогини или их обоих вместе взятых, то будьте покойны: лучшего гонца вам не найти. Но если вы радеете о собственном кошельке — милостивая госпожа, бог свидетель: к сожалению, меня не так легко убить. Я вернусь в Париж намного раньше, чем мне бы того хотелось. И я вернусь с ответной депешей, хоть от королевы-матери, хоть от самого дьявола. Прощайте.
— Возьмите меня с собой! — вырвалось у меня уж вовсе не к месту.
Глаза господина Атоса потемнели. Улица Феру заколыхалась, теряя привычные очертания. Грянул гром.
…Вдове покойного Лажара хотелось произнести еще много красивых и убедительных фраз. Нечто вроде «я буду тебе парусом в дороге, я буду сердцем бури предвещать». Она могла бы сказать: «мне кажется, что я тебя теряю», «уйдешь, я умру», или в успокоительной манере - «я на душу твою не зарюсь». А может быть и кое-что посмелее, но попроще, вроде «я душу дьяволу продам за ночь с тобой». Или совсем просто, с прощальной ноткой: «у нас всегда будет Париж». Но все эти красивые фразы еще не были написаны и от того были недоступны ей, как было ей недоступно и невозможно удержать своего постояльца; как было ей недоступно и невозможно прогнать его из собственного дома отныне и навсегда, и запретить ему возвращаться. В замкнутом кольце собственной участи она мало что могла сделать и никак не могла повлиять на роль, отпущенную ей, на мелкую масть, которую она вытянула, на двойку, которую бьет валет, не задумываясь о двойке. У нее ничего не было, ни сил, ни умений, ни положения, ни риторических способностей. А постоялец был горд, упрям и высокомерен. К тому же, он был ущербен настолько, насколько может быть лишь человек, собственноручно нанесший себе ущерб.