Страница 47 из 85
— Было дело, — смутилась я, — тогда мне казалось, что это модно.
— А я подумал, что школьнице не хватает в руках сачка.
— Для кузнечиков?
— Именно.
Мы рассмеялись. И тут же затихли в неловкой паузе — так бывает, когда двое смотрят друг на друга, боясь спугнуть нечаянный миг радости. Наконец, я сообразила:
— Ольга Петровна просила передать, что она в вас верит.
***
Игорь пошёл на поправку. Так сказал заведующий отделением. Психоз удалось купировать двойными дозами нейролептиков, и пациент постепенно начал возвращаться в реальность. Я не была уверена, что дело в лекарствах: наши с ним беседы указывали на осознанную волю к исцелению.
— Что там, за гранью? — спрашивала я.
— Другой мир.
— В нём лучше, чем здесь, снаружи?
— Нет, хуже… В этом-то и парадокс. Днями и ночами я слушаю упрёки и вижу несуществующие картины бытия, и это мучительно. Но в этом есть диалог с собой — который я отказывался вести наяву и теперь, пусть даже и в такой форме, я компенсирую себе себя. Я отказывался слышать и понимать себя, и однажды глубинная часть рассудка не выдержала, и, связав остальную, выбралась на волю и принялась кричать. Сделала так, что мне теперь не отвертеться — приходится её слушать круглосуточно.
— Что случилось на том концерте, с которого тебя увезли в больницу? Прости за вопрос…
Игорь скривился, нахмурив брови так сильно, что они слились в одну сплошную черту, отделяющую высокий гладкий лоб от маски, на которой мимическими штрихами отпечаталась болезнь.
— Тяжело вспоминать, — и он надолго замолчал, а после, совершив над собой усилие, признался. — Стыдно и страшно, причём страшно оттого, что стыдно. Я бы навек запер себя здесь, лишь бы только не появляться вновь на публике. В какой-то момент я возненавидел зрителя, но ведь я не имел на это права… Я должен был искренне любить его, творить для него… А я возненавидел. Знаешь, они уходили. Все. Первые годы я купался в их внимании и любви, а потом они привыкли. Привычное наскучило им, и они начали оглядываться по сторонам в поисках чего-нибудь новенького. Я ведь не предполагал когда-то, что они уйдут. Причём уйдут не все разом, как мы, бывало, сбегали в детстве с уроков, а по одному — тихонечко, гуськом, друг за другом. Кто-то быстрей, кто-то медленней, но они покидали меня… Приходили новые, но всё было уже не так. Иначе.
Он прерывисто вздохнул и потянул одеяло к подбородку, стараясь укутаться поплотнее.
— Холодно, — пожаловался он. — Как в склепе.
В палате было жарко. Я тронула ладонью его прохладный влажный лоб, внезапно покрывшийся испариной. Температуры нет.
— Игорь, у тебя озноб.
— Да, — кивнул мужчина. — Бывает со мной и такое. Ну, да ладно, не страшно. В числе тех, кто остался, присутствовали люди… Не знаю, как их теперь называть. Они приходили на каждое выступление и громче всех аплодировали. Это придавало мне сил. Пока есть они — я имею право, потому что они нуждаются в моей скрипке, во мне, в моей музыке. Так я рассуждал. Не факт, что осознанно, но где-то в глубине души я был уверен в том. Когда зал опустел настолько, что свободных мест оказалось вдвое больше, чем зрителей, я смотрел лишь на них, — и играл лишь для них. Только они меня слышали так, как слышал себя я. Или же я слышал себя так, как слышали они? Теперь я не знаю. В тот день я почувствовал раскаяние… Я ведь неохотно общаюсь с публикой: сил нет после концерта выходить и беседовать, расписываться, отвечать на вопросы. А тут вдруг захотелось как-то выразить свою благодарность. И я спустился в зал. Подошёл к ним. Начал что-то говорить, захлёбываясь в эмоциях, а они… Повели себя странно... Растерялись, стали переглядываться — и это при том, что их тронул мой дружеский жест, тронул до слёз. Ты понимаешь?! Они вели себя странно. Не понимали, что я им говорю! А знаешь, почему?!
Он резко сел на кровати, и уставился мне в глаза, ожидая, по-видимому, ответа.
— Я не знаю, Игорь… Боюсь даже предположить. Почему?
— Они глухие! Глу-хи-е! Абсолютно! И без слуховых аппаратов! — захохотал он. — Я играл для глухих, и думал, что они умеют меня слышать, как никто другой! А они любовались мною… И тогда я не выдержал. Знаешь, что я подумал в тот миг? Что я тоже глухой! Столько лет я отказывался слышать себя, а только любовался… Глухой павлин, вот кем я был. И это в итоге свело меня с ума. Не биохимия утомлённого мозга, а моя духовная глухота. И слепое тщеславие. Я воображал себя гением, а на деле был слепоглухим инвалидом.
***
Не знаю, было ли это правдой, или история родилась бредовой фантазией в день, когда болезнь впервые проявила себя? Но благодаря ей музыкант смог осознать причины своего недуга. Заговорив со мной (он признался, что прежде ни с кем не обсуждал это), Игорь испытал облегчение.