Страница 28 из 85
Девушка отбросила мысли прочь и выпорхнула на сцену так легко, словно делала это ежедневно.
Она посмотрела в зал и прижала руку к груди, слегка наклонив голову — всё, как полагается — и обернулась. Позади стоял рояль. Внушительный и изящный, на изогнутых кокетливых ножках с отблесками глянца на иссиня-чёрной глади массивного корпуса.
Алька смотрела на инструмент так, словно видела его впервые, а он приглашал её к себе, притягивал магнитом доселе неведомого чувства.
И она шагнула — медленно и неуверенно, точно забыла о цели своего выхода на сцену.
Села на банкетку, выпрямилась, запрокинула голову и закрыла глаза.
Руки сами опустились на клавиатуру, а рояль, почувствовав их, моментально ухватил за пальцы и слился с Алькой в едином порыве, выплёскивая в пространство зрительного зала стремительное аллегро неукротимой горной реки.
Алька ни разу не открыла глаз. Это не она исполняла новеллетту, — это новеллетта вырвалась на свободу, преодолев запреты и барьеры строгих учителей, а они с роялем стали её проводниками, единым инструментом вольной музыкальной стихии.
Когда стихли последние ноты, девушка поднялась и робко шагнула вперед.
В зале грянули аплодисменты.
Алька смутилась. Надо сказать что-то… Извиниться… Объявить новеллетту «задним числом». Ждали ведь другого.
Она испуганно посмотрела в зал. Никто не свистит, не швыряется в неё тухлыми помидорами, ещё и аплодируют все, — а кто-то даже и поднявшись.
У сцены, метрах в двух от комиссии, стоит парнишка чуть старше её. Странный какой — смотрит неотрывно на девушку, да ещё так, словно они давно знакомы, в то время как Алька видит его впервые.
Алька быстро пересекла сцену и спустилась вниз. Подошла к нему.
— Привет! Я — Алевтина, — после чего обернулась в сторону жюри и громко добавила, обращаясь сразу ко всем: — Это был Шуман. Вторая новелетта, до мажор.
— Толик, — просто представился парнишка, и, подумав, уточнил: — Анатолий Дмитриевич.
— Толик! — радостно ахнула Алька, и к своему собственному изумлению предложила. — Пойдём отсюда? Я закончила.
— Пойдём, — согласился парень, и, взяв её за руку, повёл прочь из зрительского зала.
Они вышли в холл.
— А тебя результаты не интересуют? — удивился Толик.
— Нет, — тряхнула головой Алька и прижала холодные ладони к щекам — те горели огнём. — Ругают меня сейчас, наверное. Как думаешь, я плохо поступила?
— Думаю, что ты поступила правильно, если от души.
Ответ друга успокоил девушку. Это же действительно так! Правда, музыкалку подвела, и Анну Аркадьевну, и вообще всех… Теперь ей, наверное, и закончить не дадут спокойно, будут песочить на каждом уроке. Но оно того стоило. Стоило памяти дедушки Михаила и бабушки Али.
— Погуляем? — предложил парень, и Алька кивнула.
— Вот они где! Какое «гулять»?! — возмущённый вопль Анны Аркадьевны едва не оглушил их, заставив обоих подпрыгнуть от неожиданности. — Ну-ка марш обратно! Там, Алевтина, ждут тебя все.
Глаза суровой дамы, тем не менее, радостно сияли. Она подтолкнула обоих в спину, и они втроём вернулись в зал — в момент, когда на сцену поднялся председатель комиссии. Ребята сели на свободные места, и уставились на мужчину в сером костюме, который неторопливо оглашал список победителей.
Первое место единогласным решением жюри присудили строптивой Альке.
***
Алька отнесла грамоту в школу. Девушка доучилась, получила диплом и положила его в нижний ящик письменного стола — пианисткой Алька не стала. В день выступления она поняла, что в новеллетту вложила всю душу целиком, вместе с душой рояля — так, что не осталось ни капли для другой музыки — и больше никогда не поднимется на сцену.
***
Алевтина Николаевна вышла на крыльцо с полной тарелкой пышущего жаром хвороста.
— Анатолий, ты в беседке?
— Да где ж мне ещё быть? — ответил по-доброму ворчливо муж.
— На, хворосту поешь, ворчун престарелый, — и Алька, поправив седую прядь, выбившуюся из-под синего платка, сунула тарелку ему под нос.
Рядом послышался тоненький смех. Алевтина Николаевна выглянула из беседки — на калитке висел мальчик, ловко забравшийся на самый верх, точно обезьянка. Он разглядывал пожилую пару так, словно был чем-то сильно обескуражен.
— А разве хворост можно есть? Это же ветки! — с непосредственностью ребёнка заявил он. — Вы что, питаетесь деревьями?!