Страница 23 из 85
— Нет, — улыбнулся дедушка Миша, — имён мы им ещё не успели придумать, а отчества, увы, мы не знаем. Муся нам не сообщила, кто отец.
— Муся — кошка, их мама? — уточнила девочка, и старик кивнул. — Ой… Что ж получается, безотцовщина растёт?
Старик со старушкой почему-то тут же расхохотались, да так заливисто, словно помолодели вмиг.
— Получается, что да, — подтвердила, отсмеявшись, баба Аля. — Ничего, не пропадут, поднимем их без отца.
— А куда вы будете их поднимать? — Алька прижала ладони к щекам и тут же догадалась. — На крышу? Это как в стишке? «Тише мыши, кот на крыше, а котята ещё выше». Я вот всё время думаю, где же котята? Ведь выше крыши только труба, а в трубе им нельзя находиться — могут угореть. Значит, они ещё выше. А выше только небо, а за ним — космос. Вы их хотите в космос отправить?!
Дедушка с бабушкой так разулыбались, что Алька удивилась и крепко задумалась, пытаясь понять, что их обрадовало. Она оглянулась по сторонам, но никого и ничего примечательного не увидела. Наверное, у них просто давно не было гостей. А может, у бабушки Али сегодня хворост удался, как никогда. Или ещё по какой причине, неизвестной… На всякий случай девочка тоже заулыбалась, чтобы поддержать старичков.
— Поднять, значит, на ноги поставить, вырастить — есть такое выражение, — объяснил Михаил Дмитриевич, — а имена, действительно, нужно им дать, но попозже. Когда они откроют глазки и посмотрят на нас, тут же будет понятно, кому какое имя подходит.
***
Алька провела в гостях целый день. Новые друзья рассказывали ей истории стародавних времен, которые совсем были не похожи на её, Алькину, жизнь. К вечеру девочка так расслабилась, что совсем перестала стесняться, и, помявшись для приличия, задала вопрос.
— А что это у вас такое стоит?
Позади стола красовался рояль. Огромная махина глубокого чёрного цвета на резных кокетливых ножках, он стоял в углу гостиной твёрдо и незыблемо, олицетворяя собой исполинскую мощь неведомого инструмента, и с высоты Алькиного «четырёхлетнего» роста казался просто громадиной. Алька догадывалась, что это за инструмент, тем более что дома у неё было фортепиано, но как выспросить иначе, она не знала.
— Это рояль, — ответила бабушка Алевтина.
— А кто играет на нём? — шёпотом спросила девочка, вновь мгновенно оробев.
Она пробовала играть на пианино — точнее, извлекать из него отдельные звуки — но всякий раз получалась форменная ерунда. Инструмент звучал отрывисто и нескладно, в то время как пианисты из телевизора, раскачиваясь взад-вперед, ловко бегали пальцами вдоль клавиш — их музыка была прекрасной и радовала слух. Алевтина тоже как-то попыталась провести быстро-быстро рукой по клавиатуре, но пальцам стало больно, а инструмент будто захохотал: гадко и бессмысленно. Бабушка отругала её за то, что та «расстраивает» его — Алька попросила у него прощения и пообещала, что «больше не будет». Она ведь не хотела никого расстраивать: ни бабушку, ни пианино, ни родителей.
— Я играю, то есть играл, — поправился дедушка, — когда суставы были здоровыми. Хотя… Можно попробовать сегодня, раз наступило облегчение.
— Вы сыграете? — и Алька задержала дыхание, загадав, чтобы тот не передумал, а после воскликнула. — Прямо сейчас?
— Я, конечно, уже не тот, — пробормотал, будто оправдываясь, дед Миша, — но… руки всё помнят.
Он задумался, возвращаясь, видимо, в мыслях к чему-то давно позабытому, но важному, и отрешённо взглянул на притихших Алевтин, старую и малую. Те молчали, а бабушка даже перестала пить чай, и тихо-тихо опустила чашку на блюдце, чтоб не звякнуть случайно, не спугнуть его внезапную отраду. Его лицо менялось, озаряясь внутренним светом, словно некий загадочный дух медленно стягивал с него покрывало времени, — стягивал вместе с морщинами, сединами и впадинами на худых щеках.
И Алька точно наяву увидела Михаила Дмитриевича таким, каким он был когда-то: гибким кудрявым юношей с синими лучистыми глазами! Она представила зал с массивными колоннами и тяжёлыми бархатными портьерами по бокам деревянной сцены, чёрный рояль посередине и стройного молодого человека, легко выбегающего из-за кулис. Парень наклонил голову и прижал правую руку к груди, улыбнувшись застенчиво и немного по-детски. В зале грянули аплодисменты. Улыбка с лица Миши испарилась вдруг, он сделался отрешённым, точь-в-точь, как сейчас, за столом, и неуверенно подошёл к роялю — так, словно видел его впервые… Присел на банкетку, опустил голову, сохраняя спину прямой — с небольшим поясничным прогибом — вздохнул прерывисто и глубоко, и поднял руки…
Пока Алька, изумлённо распахнув глаза, разглядывала в своём воображении юного Михаила, старик поднялся из-за стола. Он неуверенной походкой двинулся к роялю — так, словно видел его впервые. Сел на винтовой табурет с мягким дермантиновым сиденьем, поднял крышку, обнажив клавиатуру, низко склонил голову, сохраняя спину прямой, вздохнул прерывисто и глубоко, и поднял руки.