Страница 42 из 46
Амрин понимал. Хорошо понимал.
- Что это за дракон?
- Он виноват в болезни Матриарха. Он действовал через предателей в наших рядах. Только вот кто-то им потворствует, и жрицы не смогли разоблачить их. Но это вопрос времени. Они обязательно выдадут себя.
Мила говорила мягко и доверительно. Амрин безоговорочно верил ей.
- Какой цвет будет у чешуи?
Мила мечтательно закатила глаза.
- Изумрудный.
«”Проклятие полукровки”: возникновение феномена, история изучения, пути разрешения проблемы».
- Ты же не собираешься просидеть здесь всю жизнь?
Мама и тётя Тамайн, эти безумные женщины, уже отчаялись выкурить меня из библиотеки и прибегли к запрещённому приёму – подослали Таамэ. Знают о его влиянии на меня.
Я исподлобья глянула на него. Он сидел напротив, ткнувшись подбородком в кулак.
- Собираюсь, если меня не оставят в покое и не дадут закончить две эти чёртовы статьи.
Одна из них, уже законченная и чистовая, лежала передо мной, готовая отправиться в конверт вместе с тезисами диссертации и всеми нужными заявками. Вторая, черновая, вся в кляксах, заметках на полях и зачёркнутыми абзацами, покоилась в сторонке в ожидании, когда же её соблаговолят привести в божеский вид.
Со дня собрания прошло две недели. Всё шло очень даже хорошо до некоторых пор – аметистовые драконы относились ко мне со всем почтением и уступали дорогу, склоняя головы, стоило мне пройти по коридору. Брин постоянно приносила мне записки с комплиментами, словами поддержки и пожеланиями успеха по жизни и конкретно в работе над проклятием – разные почерки, разные манеры, но содержание неизменно сходное. Откровенно говоря, меня всё это до ужаса смущало, но что-то не позволяло протестовать. Наверное, это чувство самосохранения – оно будто бы нашёптывало мне, что надо принимать всё, как должное, и ни в коем случае не отвергать, раз уж признали достойной. Только мне всё равно было неловко, когда в очередной раз кто-то торопился прильнуть к стене и поклониться проходящей мимо мне. Я не привыкла к такому. Не привыкла, когда враждебность так скоро сменяется на почитание.
После свадьбы Таамэ и моей матери всё резко ухудшилось. Нет, никто не поменял ко мне отношения, никто не плёл интриги, не подливал яду и не вставлял палки в колёса. Весь дом Аметиста пил и гулял целых три дня, и ни у кого из драконов ни в одном глазу не было, хотя вино их по крепости напоминало почти что гномий самогон, только красного цвета. Было весело, очень. Таамэ сиял, как начищенный медный таз в солнечную погоду, а мама так и норовила улечься ему на плечо. Я же… я сидела справа от новобрачных, и меня было прекрасно видно со всех сторон. Я вообще отношусь к тому типу, который тихо и молча доводит себя за столом до нужной кондиции, не ввязываясь ни в какие конкурсы и танцы. Собственно, это и было моей главной целью – упиться как можно быстрее и надёжнее. Цели достигла и шлёпнулась щекой рядом с тарелкой, не в силах больше удерживать голову – Брин пришлось в итоге тащить меня на своей спине в комнату, чтобы я не свалилась ненароком под стол.
Почему?
Да потому что ничто не зажило!
В груди бурлила глухая ярость, когда я видела воссоединение пары и вспоминала, как мои родители держались за руки, как вели неспешные разговоры в разных гостиных и разных садах, как я, маленькая, взбиралась на диван или скамью и усаживалась между ними, и мама ласково спрашивала меня, научилась ли я отличать берёзовый листик от тополёвого. Теперь она сидит рядом с другим мужчиной, а я, взрослая, осушаю бокал за бокалом в надежде заглушить вином ревность. Страшную, многослойную, плотную, удушающую, преступную ревность. Я ревновала мать к Таамэ. А ещё… ещё я ревновала Таамэ к матери, и только с трудом пробивавшееся сквозь повисшие в голове винные пары решение не портить им праздник удерживало меня от рыданий. И два этих жутких, несовместимых, раскалённых потока схлёстывались во мне и сжигали горло застывшими слезами.
Да, за пару дней до свадьбы я поняла, что влюбилась.
Влюбилась в Таамэ.
Я… я просто много думала над тем, что мы здорово подошли бы друг другу. Будь мы оба людьми, безо всяких привязок к парам, вполне возможно, что у нас обоих могло бы что-нибудь получиться. Он с таким участием спрашивал меня об успехах по части статей, о самочувствии, о состоянии магии, да и просто обо всём… Я понимала, почему он это делает, и понимала, что он всё правильно делает, но ведь именно поэтому я стала прятаться в библиотеке и отговариваться жуткой занятостью – только бы не сталкиваться с ним лишний раз и не выдать себя. Только бы никто не узнал! Пусть держат свою ментальную магию подальше от меня.
Но как назло, библиотека Аметиста неумолимо и быстро из средоточия тишины и покоя превратилась в проходной двор. Шидрин Ойнир на третий день моего пребывания проявила чудеса драконьей тактичности и пустила меня в фонд редких изданий, ибо библиотека внезапно и чудесным образом стала привлекать драконов из других домов, мол, только у Аметиста можно найти такие чудесные книги авторства такого-то монаха, жившего пару столетий назад и оставившего бесценные богословские трактаты и всё такое… Шидрин Ойнир, конечно же, делала вид, что верила, и выдавала требуемые книги, однако возвращали их в первозданном, то есть ни разу за день не раскрытом виде. Некоторые пытались проникнуть в редкий фонд, но хранительница библиотеки впадала в особую пугающую ярость, мол, святая святых, и посторонним вход воспрещён, если хотите, могу вынести в общий зал, читайте на здоровье. Нет? Тогда чего надобно?