Страница 47 из 53
Дане живо представилось осунувшееся лицо фрау фон Штернберг (с такими же, как у сына, длинными изогнутыми бровями), запрокинутое бледное лицо Эммочки (такой же крупный рот, золотисто-бледные ресницы). «Я видела у вас маятник — в точности как у дяди. Вы ведь можете узнать, когда дядя приедет?..»
С недавних пор Эммочка окончательно объявила мир. Однажды безо всяких затей подошла к Дане и сказала: «Я знаю, вы ждёте моего дядю. Я тоже его очень жду. Давайте ждать вместе».
«Ты его, похоже, очень любишь, — отметила тогда Дана очевидное.
«Да», — просто ответила девочка и с достоинством посмотрела ей в глаза. Бледная фотокарточка из семейного альбома; отмотать полтора десятилетия назад — Альрих в детстве. Без косоглазия и очков. Дана, как всегда, то смущённо отводила глаза, то вновь смотрела — её и радовало, и мучило это невероятное семейное сходство. В последнее время оно было особенно мучительно...
«Но ведь он здесь так редко бывает», — вырвалось у Даны.
«Редко, — грустно согласилась Эммочка. — Я очень хочу, чтобы он приезжал часто. А ещё лучше — всегда был с нами. Но ведь любят вовсе не за это. А за просто так».
«Это тоже он тебе сказал?»
«Дядя сказал, что когда любят кого-то, очень часто хотят его переделать. И что это неправильно».
Дана не нашлась, что ответить.
«Все хотят, чтобы он был совсем-совсем другим, — продолжала Эммочка. — Мама, бабушка... Они хотят, чтобы я тоже была совсем другой. Такой, как Лиза Витенбах».
«А кто такая Лиза Витенбах»?
«Я в школу с ней хожу. Она толстая, потому что хорошо ест. А ещё боится жуков и ко всем лезет целоваться», — с отвращением произнесла Эммочка, скаля крупные передние зубы с тонкой, но заметной щелью между ними. В точности как у Альриха. Дана вспомнила, как гримасничал Альрих, изображая постового на германо-швейцарской границе, когда учил её, как отвечать на вопросы пограничников, и почувствовала в горле будто бы деревянный кубик с острыми углами.
«Не хочу, чтобы он был другим, — тихо сказала Дана. — Вот нисколько не хочу...»
«Я тоже, — откликнулась Эммочка. — Он ведь приедет, правда? Приедет?»
Эхо настойчивого вопроса пробивалось сквозь шум дождя. Дана смотрела на носки своих мокрых ботинок. И как теперь быть?.. Подняла голову, и взгляд упёрся в маленькую витрину напротив. Крошечная лавка письменных принадлежностей, с вывеской не на французском, в котором Дана не понимала ни слова, — на немецком. Ещё не осознав толком, что собирается делать, Дана сделала шаг вперёд, вздрогнув, когда падающая с карниза вода полилась прямо за ворот.
В лавке Дана, шмыгая распухшим носом и избегая встречаться взглядом с хозяином, купила пузырёк чернил и пачку бумаги. Там же, на столике у входа, изнемогая от неловкости, заставила себя проделать много непривычных действий — прежде всего, заправить чернилами ручку (на столике, разумеется, первым делом образовалась чернильная лужа; Дана через плечо испуганно глянула на хозяина лавки — не погонит ли? — но тот лишь спросил: «Вам помочь?»). Автоматическая ручка была подарком Альриха, и Дана всегда носила её с собой. Элегантная вещица с крошечным сияющим камнем на позолоченной зацепке — может, бриллиантом, Дана не разбиралась в камнях. Подарок был, в общем, случайный: Альрих тогда вручил ей ручку, чтобы замять неловкую паузу в разговоре — это было время, когда они общались друг с другом осторожно, по окружности, из последних сил соблюдая дистанцию. Ручка ей ещё ни разу прежде толком не пригодилась и оставалась незаправленной, но Дане нравилось вертеть её в руках и смотреть на камень, похожий на яркую звезду в полночном небе. Мягкие переливчатые отблески крошечных граней успокаивали и дарили надежду.
Три раза Дана начинала писать — и откладывала лист за листом, потому что выходили неразборчивые каракули. Почерк у неё был ужасный. Ей вспомнилось, какими стремительными каллиграфическими строками Альрих заполнял документы... С четвёртым листом дело пошло лучше — получалось хотя бы читаемо. Имена курсанток школы «Цет»: несколько месяцев Дана слышала их на утренней и вечерней перекличке во дворе, и теперь эти имена отчётливо звучали в памяти. Одно за другим. Она писала в столбик. Одного листа не хватило, взяла второй. Потом третий. Курсантки школы для сенситивов, бывшие заключённые концлагеря «Равенсбрюк». А ещё — обслуживающий персонал школы, тоже из лагеря, многих Дана знала по именам.
Когда она вернулась в дом через дорогу, её едва не выгнали из приёмной.
— Мне надо передать, пожалуйста, пожалуйста! — твердила она, неловко отгораживаясь локтем, и в конце концов вновь оказалась в кабинете у чиновника в круглых очках. Протянула листки:
— Вот, это те, кого Альрих вывез из концлагеря Равенсбрюк. Даже если школу... то заведение... расформируют, никто из них не вернётся в лагерь, они больше не заключённые, Альрих обещал... А ещё он просто вывозил людей из лагеря, я не знаю их имён. Но ведь вы можете проверить...
Чиновник смотрел на неё с лёгким удивлением, как на загадочное, но совершенно незначительное природное явление.
— Даже интересно, как, по-вашему, я это проверю?
Дана держала листки над столом до тех пор, пока чиновник не взял их, впрочем, совершенно не глядя.
— Ладно, посмотрим, что тут можно сделать, — сказал он так, что мигом стало ясно: он просто хочет от неё отделаться.
— Вы поможете?
— Фройляйн, вы отнимаете моё время.