Страница 3 из 53
Служебное задание, очередная командировка — он и вообразить не мог, что она окажется командировкой в ад.
Он видел «жилые» бараки, наполненные разновозрастными женщинами, медленно погибавшими от голода и болезней, видел медицинские лаборатории, где заключённым изощрённо помогали умирать, и видел тамошний морг. Собственно, морг там был везде — порой тела лежали штабелями прямо на улице, и снег сыпал в оледеневшие мёртвые лица. Женский концлагерь Равенсбрюк — так называлось то место. «Равенсбрюк» — «Воронов мост». Мост через пропасть между прошлым и настоящим, осыпа́вшийся позади с каждым шагом, — так что уже немыслимо было вернуться к себе прежнему.
Он-то в те времена был отнюдь не заключённым. Он, молодой карьерист, приехал в концлагерь расследовать одно дело. И носил щеголеватый офицерский мундир. Почти такой же, как у тамошних офицеров охраны. Специалист по незримому, он выяснял обстоятельства загадочной гибели надзирателей и допрашивал узников. Вот комната для допросов в штрафблоке, вот широкая железная столешница в мутных разводах, а по ту её сторону — только что приведённое из карцера существо, едва похожее на человека. Бритоголовое, хрупко-тощее, в каких-то коростах — оживший мертвец с картин Брейгеля-старшего. Главный подозреваемый... подозреваемая. Девушка, с убийственной ненавистью смотревшая на немецкого офицера напротив.
— Как ваше имя?
— У меня есть номер. Мой номер — одиннадцать ноль восемь семьдесят семь.
Морозная синь за голым окном, лихорадочное дрожание желтушного электрического света. Обезображенная побоями заключённая. Он уже понял: это она убивала надзирателей. Без оружия, даже не притрагиваясь к ним — но убивала.
Он долго думал, прежде чем принять решение.
— Я знаю о ваших способностях. И хочу предложить вам сотрудничество. Вы покинете концлагерь, если будете работать в той организации, которую я представляю. Вы согласны?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я вас ненавижу.
Удивительным казалось, как это одичавшее существо ещё не позабыло человеческую речь. Но позже оно уже не говорило, даже не шевелилось: пластом лежало в камере-одиночке, прикованное толстой цепью к койке, что тихо дрейфовала всё дальше в сторону небытия, которое стало бы для этой узницы — как и для тысяч других, настигнутых той же участью, — единственным выходом из заключения. Если бы он тогда не забрал её с собой из лагеря, несмотря на её отказ сотрудничать. Вместе с несколькими десятками других, теми, кому повезло несравнимо больше прочих.
Он никогда этого не забудет.
Бараков, истощённых женщин на нарах, камеры, койки, цепей. Чужой боли. Собственноручно составленных списков — перечня людей, от которых остались лишь обтянутые кожей кости да номера вместо имён. Изнурённого, презрительного и полного ненависти взгляда той заключённой. Железная койка и тяжёлые, будто и не для человека вовсе предназначенные, как с речной пристани взятые цепи...
Цепи, которые теперь были и на его руках. В поразительной симметрии явственно просматривался почерк высшего возмездия — узник криво усмехнулся этой мысли. Возмездие возмездием, но он должен жить.
Среди тех, кому он служил раньше, пользовалась некоторой популярностью доктрина, своей бредовостью вполне отвечавшая его нынешним наркотическим кошмарам. Вселенная — бесконечный каменный массив, Земля — сферическая полость в мировой скале, жизнь распластана по стенам этой полости, в центре которой в облаке голубого газа светит маленькое одинокое солнце. Безумную теорию пару лет тому назад даже пытались доказать при помощи радаров несколько учёных, а узник — как и они, учёный с офицерским званием, тогда ещё свободный, самодовольный и самоуверенный — мог себе позволить над ними насмехаться.
Теперь его мир съёжился до тюремной камеры. В кошмарах ему, бывало, чудилось, как он переходит из одной такой камеры в другую, и так далее, до одуряющей бесконечности, или — что плутает в недрах вырубленного в скале лабиринта, а где-то, в самой глубине, беспрерывно долбят и крошат камень, и этот гулкий, то урчаще-скрежещущий, то глухо лопающийся, рассыпающийся на осколки эха звук словно бы отдаётся в самой сердцевине костей. Ещё ему мерещилось, что за пределами его камеры ничего нет, кроме бесконечного камня, вселенской вечной скалы, и он, скорчившийся на своей койке, обречён на вечное пребывание в мёртвой каменной утробе, где густая тьма — как давно остывшие околоплодные воды.
...Теперь вместо лагерных бараков за тянущейся наискосок снежной сетью темнели высокие каменные конструкции. Не изваяния, не остатки крепостных стен — вертикально поставленные гранитные плиты в несколько метров высотой. Три ряда мегалитов окружали заснеженную мощёную площадь, к центру которой пролегла одинокая цепочка следов.
Он стоял посередине площади, перед запорошённым каменным возвышением вроде алтаря.
Он не был историком и его нисколько не занимали замшелые тайны археологических памятников. Но его завораживала та геометрическая выверенность, что легко читалась в каждой линии этих отполированных камней — даже под самым равнодушным взглядом. Послание из прошлого, запечатлённое в граните; оно несло в себе нечто несравнимо более важное, нежели вульгарные кровавые тайны канувших в прошлое культов. Чистая, как лёд, но ещё непостижимая рациональность, ощутимая, но пока непонятная логика. Именно это его и покорило.