Страница 28 из 53
Стоявшие по углам солдаты как по команде сделали шаг вперёд. Каммлер же спокойно смотрел снизу вверх. Штернберг видел себя его глазами: угрюмый измождённый тип, вылитый маньяк-убийца.
— Что вы подразумеваете под «агонией»? Это очень сложная система отражателей, и я хочу разобраться, где мы допустили просчёт. Хочу знать, как свести к минимуму все эти... эффекты. Надеюсь, вас не зря называют — чёрт, не терплю этого слова — «магом»...
— Предпочитаю, чтобы меня называли оккультистом. А Зонненштайн — не просто система каменных зеркал, доктор Каммлер. И не дом с привидениями. — Штернберг в замешательстве осознал, что не способен сейчас толком выразить всё то, о чём передумал в тюрьме, покуда его не начали пичкать всякой отравой. — Понимаете, это своего рода сознание. Существо, про которое нельзя сказать, что оно живёт, но оно существует. Сказки про духов тут ни при чём, во всяком случае то, что мы обычно под ними понимаем... Да, сейчас вы спросите, какой новой разновидностью наркотиков меня накачали в гестапо, но всё же попытайтесь отнестись к моим словам серьёзно! Когда-то я сам думал, что Зонненштайн всего лишь машина, машина из камня. Но я ошибался. Это... чистый разум, понимаете? Нечеловеческий разум. Не спрашивайте, как он соотносится с несомненной рукотворностью Зонненштайна, я понятия не имею. Быть может, он и создал Зонненштайн — для себя, для людей, не знаю. Иногда он пытается говорить с людьми на их языке, подавать им какие-то знаки... Сначала он дал вам понять, чтобы вы убирались к чёрту, а дальше... А вы — как бы вы себя почувствовали, если бы я вспорол вам живот, вытащил, допустим, печень, и при том заявил, что хочу таким образом вас усовершенствовать?
— Я понял вашу точку зрения. Я имею некоторое представление об оккультных доктринах: стадиальное развитие, сначала душа живёт в камне, потом в растении, в животном, ну и прочая метафизика. Однако моя задача — построить систему отражателей для нового оружия. Зонненштайн подходит идеально, его просто надо довести до ума. И вы мне в этом поможете. Каким именно образом — разговаривая с душами камней или как-то ещё — меня не волнует, дело ваше. Знаете, мне тоже не доставляет радости руководить перестройкой памятника с тысячелетней историей, но у меня нет времени возводить второй Зонненштайн.
Каммлер развёл руками, словно недоумевая, чем ему приходится заниматься. Вид у него при этом был вполне располагающий. В сущности, Штернбергу всегда нравились такие люди — образованные, с трезвым умом, с морозной холодцой, витающей среди стройных колоннад мыслей. Такие, как этот генерал — не взбалмошные фанатики или неврастеники вроде иных наци, а рационалисты до мозга костей, верящие лишь в собственный разум и видящие впереди лишь собственное благополучие, всегда подтянутые, собранные. Безотчётная, с тонким налётом зависти, симпатия человека, которого в самых глубинах души вечно швыряет и треплет, как огонь на ветру.
— Вы думаете, я сейчас спрошу про оружие, не так ли, доктор Каммлер?
— Этот вопрос можно обсудить позже.
— А я и не собираюсь спрашивать. Я знаю. Вы продолжаете разработки Мёльдерса. Большое колоколообразное устройство, которое генерирует особый вид излучений. Это ведь его вы собираетесь поместить среди отражателей? Идея, достойная Мёльдерса, надо сказать.
— Нет. Идея, достойная вас, — улыбнулся Каммлер. — Мне известно, что Мёльдерс выкрал ваши черновики с набросками вращающихся устройств и доработал проект.
Ледяное рукопожатие, поцелуй из могилы, загробная месть... Да полно, существовал ли вообще этот Мёльдерс, подлец и садист, идеальный, точно подобранный по мерке враг, на котором так сподручно было оттачивать искусство ненависти, ныне знакомое Штернбергу в совершенстве? На миг, пока сознание пошатывалось на краю беспамятства, Штернберг даже усомнился в правдивости своих воспоминаний, хотя лично отдавал приказ застрелить мерзавца, лично осматривал тело, — ведь куда бы он ни шёл, — словно в зеркальном лабиринте, приходил лишь к самому себе. Ему некуда было от себя деваться.
Штернберг подумал, что вина за сделанный однажды выбор не только физически ощутима, но и материальна, анатомически определима — она подвешивается прямо под грудиной на раскалённом железном крюке, тянет вниз неподъёмным грузом.
Звякнула посуда: Штернберг резко опёрся о край стола.
— Присядьте, — посоветовал Каммлер. — Если надо, я позову врача.
Штернберг опустился на стул, сразу, чудилось, поплывший по кругу, как на карусели, вместе с потемневшей комнатой.
— Так что вы скажете, доктор Штернберг?
Штернберг бессмысленно разглядывал серебряный нож, лежащий в тарелке генерала. На начищенной рукояти имперский орёл размером с комнатную муху держал в когтях крошечную свастику, лезвие жирно блестело. Штернберг сосредоточился на этом блеске, пытаясь поймать некую слабую мысль, а затем поглядел на генерала. Человек с архивом всевозможных проектов в голове, с единственной страстью, прямой и безыскусной, как двутавровая балка, — оголтелым карьеризмом, человек без особых привязанностей, почти без чувств.
— Признаться, когда-то я завидовал вашему безупречному рациональному подходу ко всему, доктор Каммлер.
На лесть генерал откликнулся незамедлительно:
— А меня восхищала ваша вера в будущее. И не только меня. К тому же многие восторгались вашей способностью увлечь других самыми безумными идеями.