Страница 25 из 53
Штернберг исподлобья уставился на Каммлера и изобразил блудливую ухмылку, которую так хорошо знали в отделе тайных наук, да и за его пределами тоже, — растянутый длинный рот, влажный оскал, ломаный взгляд — хищная и в то же время паясническая гримаса, обескураживающая и неприятная. Пусть группенфюрер вспомнит, кого именно вытащил из тюрьмы и любезно накормил обедом.
— Позвольте, я расскажу вам о ваших проблемах, доктор Каммлер. Недавно вы получили доступ к некоему закрытому проекту. Почти все, кто имел к нему отношение, либо погибли, либо были казнены. Вас это вполне устраивало. Вам казалось, вы знаете о проекте достаточно, чтобы возродить его и использовать в своих целях. Вы сумели убедить начальство, начались работы, всё шло по плану... но вдруг что-то пошло не так, до ужаса не так. — Штернберг наклонился вперёд, пристально глядя на генерала. — Тогда вам стало страшно, доктор Каммлер. Вы с трудом выбили финансирование, от вас ждут результатов — а вы даже не понимаете, что происходит. И вот вы бросаетесь на поиски уцелевших участников проекта... Кстати, чья это была идея — сохранить мне жизнь — ваша или рейхсфюрера? Не отвечайте, я уже понял. Его я поблагодарю, — гримаса Штернберга всё менее напоминала улыбку, — при встрече...
— Послушайте, я хочу, чтобы вы знали: я никогда не желал вам зла, — ровно произнёс Каммлер. Эти слова не были ни оправданием, ни попыткой заслужить расположение, за ними вообще не стояло никаких эмоций.
— Я знаю. Вы никогда никому не желаете зла, вы руководствуетесь соображениями рациональности.
Каммлер не уловил издёвки.
— Доктор Штернберг, учитывая все нынешние обстоятельства — я понимаю, вам сейчас, по большому счёту, нет никакого дела ни до новых идей, ни до старых проектов. Но я бы хотел, тем не менее, чтобы вы стали моим сотрудником, а не заложником, как вы сейчас думаете.
«Вы больше не заключённые. Вы теперь мои курсанты, а в будущем, возможно, мои сотрудники». Так Штернберг год тому назад говорил заключённой №110877 — Дане — а она ему, скорее всего, ни на грош не верила, думала, он врёт или насмехается. Дана была одной из немногих, чьи мысли Штернберг читать не мог, — но вот в это самое мгновение, собравшее отблески прошлого в горячий луч, он с жесточайшей ясностью осознал, что же она тогда чувствовала...
— Учитывая все нынешние обстоятельства, — сквозь зубы повторил за Каммлером Штернберг, — прежде всего я хочу увидеть мою семью.
— Увидите. Когда приступите к работе.
Каммлер спокойно смотрел Штернбергу в глаза, прекрасно зная, что тот читает его вдоль и поперёк, вслушивается и вглядывается в ментальные глубины. Каммлеру нечего было скрывать. Мысли — стальные фермы, эмоции бедны и незначительны. О семье Штернберга он думал как о едином безликом предмете, пешке на обширном поле для многоходовых партий. Штернберга так и подмывало попытаться прощупать, сколько же у Каммлера заложников — четверо или пятеро — но для того требовалось как-то навести чиновника на нужные мысли, Штернберг же опасался тем самым навести его и на лишние подозрения. Быть может, Каммлер вообще ничего не знает о Дане — и дай Бог, чтобы это было именно так.
— Обязательное условие, — твёрдо сказал Штернберг. — Я буду лично навещать близких каждое воскресенье и звонить им тогда, когда пожелаю.
— Визиты раз в месяц, не больше, — отрезал Каммлер. — А телефона, кстати, у них нет. И не будет.
— И таким вот образом вы желаете получить надёжного сотрудника?
«Если вы согласитесь работать с нами, ваших родственников освободят из концлагерей, — вспомнилось Штернбергу. — Подумайте над этим...» В ушах звучал собственный голос, мягкий, располагающий, — этот голос плёл и плёл сеть обещаний, в которую так легко попадали заключённые — кандидаты на обучение в школе «Цет». Курсантам школы он дозволял свидания с родственниками раз в неделю. По воскресеньям. А ему, чёрт возьми, не разрешают даже этой малости!
Штернберг отложил нож с вилкой. Он съел-то всего ничего — а желудок уже словно наполнился ржавым металлоломом, однако чувство голода осталось — или, скорее, ощущение нестерпимой внутренней пустоты, которую срочно надо было чем-то заполнить. Будто на дне души выдолбили глубокую холодную яму. А может, она всегда была там, просто раньше её прикрывало что-то — Штернберг даже затруднился бы теперь определить, что это было: чувство долга ли, вера в будущее или патриотизм, — что-то, разбитое на мельчайшие осколки, из которых никогда уже не собрать единого целого.
Взяв бумажную салфетку, Штернберг принялся складывать её во много раз, надрывать и снова складывать, а потом одним движением развернул в цветок наподобие розы, — так он развлекал племянницу в ту пору, когда ей только исполнилось четыре года и было сущим мучением накормить её обедом. Стоявшие вокруг эсэсовцы с хмурым подозрением следили за каждым его движением, пока он сворачивал из бумаги игрушку, а Каммлер будто силился разглядеть на салфетке сложный ребус, который требовалось во что бы то ни стало разгадать.
— Вы ведь прекрасно понимаете, как сильно рискуете, вытащив меня из тюрьмы, — Штернберг говорил тихо и без выражения, глядя поверх бумажной розы в глаза Каммлеру. — Видимо, дела у вас и впрямь совсем плохи. Так что раз в две недели я буду ездить к своим родным, иначе мы с вами не договоримся. Однако об их благополучии я всегда могу узнать без поездок и без звонков. Учтите — если что-то случится, по умыслу или недосмотру, что угодно, я имею в виду и бомбёжки, — я убью вас. Я буду убивать вас всех. Хоть с того света вернусь, если понадобится. Вы знаете, что это не пустые слова. Берегите мою семью так, как если бы это была ваша собственная семья.