Страница 22 из 53
Нитяная струя воды звенела о дно массивной чугунной ванны. Рыжеватые отсветы просачивались сверху, из криво заколоченного окна под потолком, текли сквозь густой сумрак, тускло мерцали на стенах. Похоже, горел дом по соседству. Штернберг сел, держась за голову, стряхнул с себя мелкие и острые обломки. Поразительно холодно. Пол на ощупь — будто не кафель, а каменная плита... Камень. Так и есть — камень. И осколки — каменное крошево.
«А... их-х-х...»
Полувздох-полустон, совсем близко. Штернберга будто окатило ледяной водой. Он не понял, как очутился на ногах, — словно бы его подняла упругая волна — только что лежал, и вот уже стоит, смотрит в ванну, и оттуда, из липкого красного сумрака, на него дико глядит человек, будто только снятый с операционного стола — нет, просто выпотрошенный, — вскрытое от грудины до лобковой кости чрево напоминает разомкнутый безгубый рот...
Штернберг очнулся, на сей раз по-настоящему. Где-то капала вода. Он лежал, головой под раковиной, ногами к двери, среди осколков зеркала и обломков штукатурки. В приоткрытую дверь равнодушно смотрел выбеленный солнцем день. Веяло гарью, известковой пылью и холодом. За порогом ванной, на паркете, сплошь в известковом крошеве, а то и целых глыбах, обвалившихся с потолка, тускло блестели мелкие брызги оконного стекла, разгромленная комната имела вид неузнаваемый и враждебный.
Выход из номера наискосок перегородила рухнувшая балка. Нагнувшись, Штернберг высунулся в полутёмный коридор, и тут с опозданием пришла мысль: не вспомни он об амулете, лежал бы сейчас, придавленный этой балкой. Помедлив, вернулся в ванную комнату, вытащил амулет из обломков зеркала в запылённой, замусоренной раковине. Отряхнул, взглянув на изображение солнца, и надел — как бы там ни было, но дурацкая штуковина спасла ему жизнь. Заодно прихватил с собой аптечку.
Он не представлял, куда идти из полуразрушенной гостиницы. Однако серый «мерседес» уже ждал его на улице — причём создавалось впечатление, будто автомобиль опустился на брусчатку прямиком с неба, ещё наполненного тяжёлой и жирной шумовой взвесью — гулом удаляющихся бомбардировщиков. По обе стороны улицу перегораживали горы битого кирпича. Никто не торопился ни тушить пожар на верхнем этаже гостиницы, ни расчищать завалы. Кажется, действительно — всё. Скоро тут останутся лишь развалины.
Купер сидел за рулём и читал книгу. Не какой-нибудь «Дер Ангриф», как следовало бы ожидать, — или любую другую газету (все они в последнее время стремительно теряли объём и превращались в жалкие листки с пропагандистскими выкриками и фронтовыми сводками), — а солидную толстую книгу. Либо «Майн Кампф», либо дрянной романчик вроде «Гардарики», с готовностью к пренебрежительному отвращению подумал Штернберг, но невольно прислушался к мыслям Купера — тот настолько зачитался, что не обратил на офицера ровно никакого внимания, но у Штернберга даже не достало сил как следует разозлиться по этому поводу. Купер, здоровенный детина с туповатым лицом, увлечённо читал Макиавелли. Видимо, с прицелом на будущее, в которое он, в отличие от Штернберга, ещё вполне верил и наверняка видел себя там большим чином.
— Никак русский учим? — прикрикнул на него Штернберг. — Пораженец! Отставить!
Купер демонстративно-неспешно отложил книгу — так, чтобы было видно заглавие на обложке.
— Через час вы должны быть на Пюклерштрассе-шестнадцать, — сухо сообщил он.
— Значит, так: поехали на Пюклерштрассе. А потом убирайтесь в свою часть. Ваши услуги мне не требуются.
— Я освобождён от всех обязанностей в части. Теперь моя обязанность — быть вашим шофёром. — Лицо Купера оставалось лениво-равнодушным, но мысленно он прикидывал, насколько может быть для него опасен отчаявшийся и к тому же накачавшийся наркотиками оккультист. Купер прекрасно знал, что у Штернберга ничего нет, кроме разряженного пистолета да ампул с морфием в аптечке, однако выводы сделал правильные.
— У меня приказ, оберштурмбанфюрер, — продолжил Купер, и Штернбергу резануло слух собственное звание. — Что вы от меня избавиться запросто сумеете, это я знаю. Про ваш отдел много чего рассказывают. Только без меня вы машину угробите в два счёта. А от слежки всё равно не оторвётесь.
— Ладно, чёрт с вами, — устало согласился Штернберг. В конце концов, вопрос с шофёром можно будет решить позже, не до того сейчас, а из поля зрения гестапо лучше пока не пропадать. — Но крутиться поблизости я вам не позволю. Будете приезжать в назначенное время. Отвезли — и чтоб духу вашего не было. Где и чем вы будете заниматься от поездки до поездки — не моя забота. Только пьянствовать не смейте.
— Я вообще не пью, — заявил Купер таким самодовольным тоном, будто на днях сам фюрер наградил его медалью за трезвость.
Штернберг сел на заднее сиденье и лишь сейчас заметил, что вся его одежда пропиталась похрустывающей под пальцами известковой пылью. За шиворотом покалывал осколок штукатурки, провалившийся, при попытке достать его, ниже лопаток. Штернберг взъерошил жёсткие от пыли волосы, разглядывая горы битого кирпича, перегородившие улицу, обернулся: позади тоже высились обломки рухнувшего дома, длинные балки торчали, как растопыренные гигантские пальцы. Ну и что теперь? Оставался разве только вертикальный взлёт.
Автомобиль тронулся с места, круто развернулся и нырнул в неприметную подворотню. Набирая скорость, мимо побежала лента низких подслеповатых окошек, перемежавшаяся выступами прокопчённых стен, кривых лестниц, подгнивших деревянных балконов, впереди показался просвет арки настолько узкой, что Штернберг рефлективно ударил ногой по воображаемой педали тормоза, но водитель, напротив, прибавил газу, тёмная щербатая кладка мелькнула совсем близко, Штернберг ожидал услышать скрежет помятых крыльев, — но автомобиль, будто стальной жук, чудом избежавший хлопка огромных ладоней, уже вылетел в ущелье переулка, где с обеих сторон теснились, наползая друг на друга, отвернувшиеся дома — ни дверей, ни окон; чуть погодя автомобиль сбавил скорость, аккуратно вписался в немыслимый поворот и без единой царапины выехал на широкую улицу. По пути в гостиницу Штернберга слишком занимал разговор с гестаповцем и вид изуродованного города, чтобы обращать внимание на что-то ещё, но теперь он убедился — навязанный ему шофёр не только отменно знал все закоулки Берлина, но и управлял автомобилем так, что механизм, казалось, превращался в разумное существо, хитрое, ловкое и проворное. Даже Штернбергу, далеко не новичку, было чем восхититься. Некстати вставшие поперёк улиц пожарные машины, завалы на мостовой, между которыми змеилась плотная очередь в продуктовый магазин — едва ли дрогнувшая даже под бомбёжкой, — серый «мерседес» в два счёта объезжал все ловушки, в которых застревали прочие автомобили, под гудение и ругань выбиравшиеся из заторов. Шофёр Штернбергу достался далеко не худший. Один из лучших, и, хотя это было неприятно признавать, даже лучше прежнего.