Страница 91 из 105
- Тихого утра, Всеслав, - пробормотала я. – Что стряслось здесь?
- Собираемся мы, Вёльма, в путь-дорогу нам пора.
- Какую дорогу?
- Лисица-синица, поедем далеко, на конях ретивых, за дома порогом, - запел Тишка, покачиваясь из стороны в сторону. Бубенцы на его шутовской цветастой шапке тихонько позвякивали и пели о чем-то далеком. – Вслед за кочевниками лютыми поскачем, схватимся за мечи, и…
- Что ты говоришь, Тишенька? Всеслав? Варвара?
Я оглянулась как-то беспомощно.
Казалось вот-вот и провалюсь куда-то. Печаль пришедшая с Изнанки, что сном зовется, растерянностью обернулась. Глядишь и нет ее, а как схватится за плечи, как обнимет, так и сил нет избавиться.
Птицы вещие видать морок какой навели. Куда ни пойду, какой шаг не сделаю – все рушится, все чужое.
- Тебе бы тоже поторопиться, - сказала Варвара. – Немного времени уже. А ну убери руки, плут! – прикрикнула на Тишку, когда тот к цветной склянке руки потянул.
- Так куда ж поторопиться?
Вздохнул Всеслав.
- Ростих велел на битву собираться. Не одолеть Мстиславу гарнарцев без нас.
- И что же? Все едем?
- Я и ты едем.
- И я! Гарнарца поганого рубить стану! - вызвался Тишка.
- Сиди уж, голова твоя дурная, - хмыкнула Варвара. – И без таких найдется забота…
- Злыдня – Варька! – насупился шут.
- Молчи уж!
- И как скоро едем, Всеслав?
- О том не знаю – как Ростих велит.
- Как Ростих велит… - повторила я тихо.
Где же Ладимир и что с ним?
Сохраните его боги, коли на пути к полю бранному…
На просторном дворе Дома Предсказаний, куда пускали меня нечасто, боясь, что узнать могу лишнего, стояла высокая клеть. Жил в ней сокольничий Чеслав. Хмурый, с постоянно сведенными к переносице бровями, заросшей спутанной бородищей, и в старых, сотни раз залатанных, вещах из грубой небеленой ткани.
Показывался в Доме Чеслав редко, лишь когда звали особо. Слов не говорил, грамоты не знал. Лишь хмыкал изредка, кивал, когда спрашивали и мотал головой, коли что не по нему приходилось.
Я его лишь два раза и видела. Однажды как с Всеславом ходили письмо с соколом посылать, второй – как сама родным в Растопшу писала.
Сегодня снова к сокольничему пошла с грамотой в руке. Осторожно постучала в дверь, боясь, как бы Чеслав не осерчал на незваную гостью, пришедшую в поздний час.
Грузные шаги, послышались из-за двери клети и, спустя полминуту, на пороге показался хозяин. Прищурившись, он пригляделся ко мне в неровном свете факела.
- Тихого вечера, Чеслав, - проговорила, - можно ли послание отправить?
Сокольничий недовольно крякнул и махнул рукой, входи, мол.
- Ты уж прости, что так поздно, - продолжила я, переступая порог, - Родным своим хочу написать. Вести тревожные пришли, не могу смолчать. Сам ведь видишь, что твориться в Трайте.
Нарочно я это сказала. Вряд ли Чеслав за ворота выходил. В городе так и вовсе не появлялся. Разве что от чародеев и слыхал о войне.
- Позволишь ли одну из твоих птиц взять?
Сокольничий метнул на меня недовольный взгляд и направил в глубь клети. Я осталась ждать, сжимая в руке тоненькую трубочку – послание.
Недовольный клекот разбуженной птицы отозвался в моей голове яркой вспышкой. Молодой сокол, еще слишком резвый и дерзкий, не усмиренный до конца, разозлился. Сокольничий, этот человек, насквозь пропахший птичьим духом, не нравился ему. Он заставлял подчиняться, запирал в клетке, закрывал глаза.
С каких времен в Беларде послания стали передавать соколами – не ведаю. Знаю только, что птица эта – гордая и непримиримая. Заклинатели много лет бились, чтоб заставить их подчиняться приказам да задания выполнять. И ведь не каждый сокол в почтари годился. Иной лишь для охоты. Только вот в последние годы разлюбили наши бояре с птицами охотиться. Забава эта отчего-то пресной им показалась.
Чеслав вышел ко мне с соколом на руке. Когти птицы накрепко впились в кожаную рукавицу. Клюв приоткрыт.
Сокольничий сделал знак, и я подошла к нему.
Коснулась еще мягкого оперения птицы. Сокол на миг будто отпрянул, ощутив касание чужого духа, а после прислушался и затих.
Я делала все, как Всеслав учил. Осторожно коснулась золотой нити, что от самого сердца соколиного вилась. Со своей ее на мгновение сплела, а уж после, заговорила:
- Ну что ж ты, дружок? Испугался разве? Не бойся, зла тебе не сделаю. И прости, если потревожила. Дело у меня есть, попросить хочу грамоту родным моим отнести. Да только не в город, не в село, а…
Сознание птицы, все еще затуманенное злостью, было открыто. Недолгие однообразные воспоминания, что могли сопровождать лишь рожденного в неволе, промелькнули передо мной враз. Сокол оказался слишком молодым – не разменявшим и полного года, не видевшим зимы.
- Не нашлось ли другого? – спросила у Чеслава, боясь, что птица может и несправится.
Тот не ответил – даже кивком головы меня не удостоил. Мол, какого вынес, того и бери.
Поглядев на лицо его, я, грешным делом решила будто к лучшему, что молчит. Простите меня, боги – нельзя о людях так. Чеслав ведь не по своей воле молчун, не оттого, что слово ему поперек горла встает. А оттого, что в младости своей к лиходеям в лапы попал, а те язык и отрезали. С тех пор у нас служит, за птицами ходит. Соколы и без слов понимают Чеслава, заботу чуют. Да и дух его за прошедшие годы будто и не человечий стал, все одно с птицами сравнялся. Если уж учить птиц, так то заклинателей дело, а ему лишь бы кормил да лечил.
Сокол встрепенулся, когда я за золотую нить дернула. Образы моих братьев ему отдала и велела, чтоб искал. Где искать – тоже показала. Если права я и на месте они, так буду спокойна. Если ж нет – себя только винить.