Мгла

Наталья раскрыла окно, и ворвавшийся ветер подхватил легкие тюлевые шторы. Она повернулась и вздохнула, их глаза встретились. Это было похоже на встречу влюбленных из романа, от чего Разлогову стало противно.

- Тебе, наверное, надо переодеться, - сказал он. – Спускайся, стол уже накрыт.

- Я не голодна, - ей хотелось продлить этот момент.

- У нас этот номер не пройдет. Здесь будешь есть, как следует. Тебе надо поправиться.

- Ах ты, хам! Ты же сказал, что я хорошо выгляжу!

- А можешь еще лучше. Повернись-ка!

Наталья встала боком и выпятила грудь, довольная, что он рассматривает ее. Вытянутый подбородок, длинная шея и полная грудь представляли соблазнительную линию.

- Когда ты идешь, ты не падаешь вперед? – спросил он.

- Почему я должна падать?

- Грудь – единственное, что осталось в тебе объемного. Должен быть противовес. Все нормально, но задница плоская, как будто по ней лопатой шлепнули.

- Что? – она понимала, что он говорит с юмором, но все-таки обиделась. – Тебе нравятся девушки с целлюлитом?

- Мужчины любят, когда жопа как кочка. Как у негритянок, - улыбнулся он.

Разлогов видел, что она действительно может быть красивой. Дело было не только в излишней худобе. Ей не хватало естественности, она могла бы быть по-настоящему красивой русской женщиной, если бы не зацикливалась на внешности и не гналась за извращенной модой. Чрезмерная худоба очень вредила, уже были заметны признаки увядания, которое коснулось ее раньше времени. Было видно, что она ужасно переживает из-за этого и из-за того, что еще не устроена. Разлогову стало жаль ее.

Может, его замечание подействовало, а может, Наталья действительно проголодалась, но за столом она ела с аппетитом. Лариса Федоровна приготовила утку в духовке и четыре салата. Было очень вкусно. Все пили коньяк, Наталья – красное вино. Лариса Федоровна вышла из-за стола и вернулась с высокой коробкой, обвязанной красной лентой.

- Надя, прими это от нас в честь дня рождения, - она остановилась перед сестрой и ждала, когда та встанет.

Надежда Федоровна растрогалась и улыбалась, продолжая сидеть.

- Мама, возьми коробку! – скомандовала Наталья.

Та поднялась и протянула к подарку красные руки.

- А тебя ждет сюрприз, - сказала Лариса Федоровна Наталье. – Так захотел Ромаша.

Надежда Федоровна поворачивалась, не зная, куда поставить коробку.

- Положи на стул, - сказала Наталья.

Ее мать, как дрессированная, положила коробку на стул, и уставилась на нее.

- Ну, чего же, развязывай, – сказала Лариса Федоровна.

Ее сестра принялась развязывать ленту, стараясь пальцами ослабить узел. У нее не получалось. Наталья с ненавистью смотрела на мать. Разлогов провел ножом по ленте и открыл коробку. Все увидели аккуратно составленный ослепительно-белый сервиз.

- Дорогой ведь, наверно, - пробормотала Надежда Федоровна и полезла целовать сестру. Потом она облобызала племянника и, запаковав подарок обратно, обратилась к дочери. – Наташ, давай, неси уж. Правда, наш подарок не сравнить с вашим, простите.

- Сама неси.

Наталье было стыдно. Бедность была мучительна для нее.

- Да разве ж в этом дело! – сказала Лариса Федоровна.

Надежда Федоровна ушла в комнату и вернулась с картонной коробкой.

- И тебя с прошедшим, дорогая сестричка, - промямлила она, сунув ее сестре.

Они снова расцеловались. Лариса Федоровна достала из упаковки вазу и на стол упала маленькая бумажка. Это был ценник – четыреста рублей.

- Дура, - прошептала Наталья.

Через минуту вновь стало весело. Выпили. Неуклюжую вазу из мутно-розового стекла наполнили водой и поставили в нее цветы.

Разлогов и Наталья пошли гулять. День был солнечный, но не жаркий. Разлогов накинул легкую куртку, а она свитер, он очень шел ей, коричневый, мягко облегающий грудь, и дешевый, что сразу заметил Разлогов. Они шли по дорожке вдоль забора коттеджного поселка. Разлогов сунул пальцы в тесные карманы джинсов, Наталья сложила перед собой руки. Ее спина гнулась под тяжестью груди.

Наталья пошла в тех же туфлях, в которых приехала. Разлогов чувствовал, что она бы с удовольствием надела кеды, если б они у нее были. Она выглядела расстроенной. Они шли и молчали.

- Наташка, да не расстраивайся, - сказал он, наконец. – Мы же свои.

- Эта уродская ваза оказалась единственным, что мы могли себе позволить, и что хоть как-то сгодилось как подарок. Я сказала ей: «Мама, не забудь выбросить ценник!» – она готова была заплакать.

- Да перестань. Главное, вы приехали, и мы очень рады. Я скучал по тебе.

Он взял ее руку.

- Правда, скучал? – спросила она.

- Конечно!

Ее глаза заблестели.

- Нищета унизительна, - вырвалось у нее, как рыдание.