Мгла

Ромашка открыла глаза и села. Утро казалось волшебным. Чистый как хрусталь свет лился в окно. С улицы доносились звуки проснувшегося города. Она сбросила одеяло, опустила ноги на пол и потянулась. Разлогов пошевелился, почмокал во сне губами. Она оглядела длинное мускулистое тело, круглые, покрытые пушком ягодицы, и накрыла, как укрывала ее мать, с головой, оставив одно лицо, и засмеялась, таким смешным он показался.

Ее съемная квартира со старой безвкусной обстановкой и вконец разбитым диваном, была для нее как эдем. Весь мир, который смотрел на нее в окно, казался рожденным только что, вместе с весенним утром, появившимся на свет для нее с Разлоговым. Она посмотрела на скомканное кулем одеяло и поняла, как это хорошо – любить, как хорошо быть женщиной, самой счастливой женщиной на свете.

Она чистила зубы и смотрела в зеркало. Даже такая, еще неумытая, непричесанная, немного опухшая со сна, она была безумно хороша. Круглые груди с пухлыми сосками были свежими как у девушки-подростка, талия и плоский живот безупречны. Ей пришла мысль, что неплохо бы им с Романом пофоткаться. Нет, лучше видео. Тогда надо пригласить профессионала. А почему нет? Если есть что показать? Снимают же видео подружки. А ей, как говорится, сам Бог велел.

Она оделась, расчесала и заплела в косу волосы. Коса была не длинной, но толстой. Потом отправилась на кухню, чтобы приготовить завтрак. Но первым делом надо было выпить кофе. Она включила чайник, надела резиновые перчатки и принялась мыть оставленную с вечера посуду. Когда чайник закипел, она сделала кофе и выпила его, глядя в окно и шлепая тапком в такт с доносившейся с улицы музыкой.

Она стояла у стола и резала помидоры для салата, когда вдруг почувствовала, что грудь оказалась в мягких тисках. Она испугалась, но только на миг. Это были привычные тиски его рук. Разлогов обнял ее собой как ладонью, прижался к щеке небритой щекой. Ромашка выронила нож и съежилась от удовольствия. Он целовал лицо, ухо, шею, а она ощущала, как тяжелеет низ и слабеют колени. Он взял ее между ног и сжал, как будто хотел нащупать пульс. Кровь хлынула в низ живота.

Ромашка оперлась на стол и выставила зад с влажным пятном на трусах. Он стянул их, и, едва коснулись друг друга оголенные провода, как она провалилась в волшебную коловерть, и полетела по разрастающимся кругам, сотканным из самых душистых цветов, в брызгах звенящей родниковой воды, умчалась в бездну.

Разлогов гасил ее пылающий факел, когда Ромашка обессилела, угли еще алели. Он смел со стола порезанные овощи, и положил ее на спину, задрал ноги – две прекрасные мачты, - опустился перед ней и стал целовать. Ромашка думала, что ее нет, что она – это тело, созданное для наслаждения. Тело живет своей жизнью, само руководит собой, сводит и разводит ноги, сжимается и разжимается, естественно и бесстыже…

Он глядел ей между ног как в лицо. Перед взором была совершенная по форме телесность, объемная, наполненная нервами, приготовившимися ощущать. И врата этой телесности: пухлые розовые губы влагалища и смуглое пятнышко под ним. Он потрогал вокруг, поперебирал, массируя пальцами. Приблизился и подул. Нежно и тепло, как будто пустил пар из чайника. Она издала возглас, приподнялась и увидела поверх своих дрожащих грудей его сосредоточенное лицо. Ноги не слушались, она держала их под коленями.

- Приятно?

- Безумно…

Ей хотелось остывать, хотелось успокаивающих прикосновений, а они были такими же, какими он измучил ее. Она приходила в себя, но не вся, там все продолжалось. Может, страшно подумать, начиналось? «Как приятно, приятно, приятно, приятно…» - звучало в мозгу.

Он запустил в нее пальцы, вынул и дотронулся ниже, смазал, мягко надавил подушечками пальцев. Погладил. Надавил посильней. Она ждала. Он ввел палец. Вынул. Снова ввел. Поводил им.

- Еще?

- Да, – пробормотала она одними губами, потому что голоса не было.

Он поднялся и поменял палец. Медленно и чуть-чуть. И одновременно ласкал выше. Она будто вся схлопнулась до этих мест, вывернутого и сжавшегося, генерирующих наслаждение. Чувствовала только там. Ее трясло, она не могла себя контролировать.