Мгла

12

Разлогов проснулся от того, что в ванной шумела вода. Ромашка уже встала. Он открыл глаза. Спальня была наполнена интимным полумраком, шторы опущены. Вошла Ромашка и включила телевизор. Было приятно смотреть на ее утреннюю красоту, укутанную в махровый халат. Она села на край кровати и стала собирать волосы к затылку, двигая круглыми локтями, сделала хвост и заколола. Края халата распахнулись, оголив свежее блестящее тело.

Ему захотелось. Ромашка нагнулась, разглядывая свои ноги. Разлогов схватил ее и повалил на себя.

- Пусти!

- Я хочу тебя...

Ромашка поправила халат и посмотрела на него. Разлогов взял ее руку, которая показалась безвольной.

- Я боюсь, – сказала она.

- Чего?

- Что ты изменился ко мне.

- С чего ты взяла?

- Из-за нее.

- В смысле?

- Мы же…

- Стой, – он откинул с себя одеяло, сел и, положив локти на колени, сцепил пальцы. - Она что-то для тебя значит?

- Ничего. Абсолютно. Это было просто…

Он закрыл ей ладонью рот.

- Просто эксперимент. Она игрушка. Как вибратор.

- Да, - она легла ему на плечо, обняла.

- Есть только ты и я. А остальное, это как приспособление. Без чувств. Понимаешь? Если у нас есть какая-нибудь фантазия, почему бы это не попробовать? Я хочу, чтобы ты была счастлива.

- Да, - прошептала она, прижимаясь к нему.

Ни одна из женщин, которые были у Разлогова, не дала ему подобных эмоций. С Ромашкой он будто проваливался во времени. Начинали с нежности, с прикосновений и поцелуев. Разлогов и Ромашка не думали, что они два совершенных творения, а просто знали, что красивы и верили в красоту того, чем занимались. Ее прекрасные глаза затуманивались, а его – распространяли свой холодный свет по ее лицу. Их поцелуй был таким, словно они пили друг из друга, припав устами к устам, утоляли жажду, лобзая горлышко сосуда. Ее лицо розовело, она снимала трусы и раздвигала бедра, словно крылья разводного моста. Прежде чем взять ее, Разлогов несколько секунд наслаждался видом ее совершенного тела.

Она ложилась на постель как рельефный мазок на загрунтованный холст. Он блуждал по ней руками, мучил прикосновениями, перебирая ее чуткие струны. Матово-розовые соски собирались в бутон, кровь бурлила и неслась к стремнине. Разлогов так ее распалял, что она не контролировала себя, двигала бедрами, подчиняясь инстинкту, который руководил телом, ставил в позу, наиболее удобную, чтобы принять самца. Она раскрывалась, сочась тяжелой влагой, и они соединялись и дергались в конвульсиях, превратившись в два простейших спаривающихся организма.

Он вторгался в нее, наполняя и растягивая, яростными толчками отвоевывая еще больше места, ставил на грань боли и наслаждения. Она обхватывала его своими прекрасными конечностями, вонзаясь ногтями в напряженную спину. Он погружал ее в наслаждение, едва позволив вынырнуть, утягивал снова на дно, и она тонула, задыхалась и захлебывалась, чувствуя, как по ней прокатывается волна за волной.

Потом они остывали, скользкие, еще летающие где-то высоко-высоко и постепенно приземляющиеся, он быстрее, она медленнее. Когда их дыхание выравнивалось, он шептал ей в ушко, щекоча губами. Ромашка блаженно улыбалась и потягивалась, выползая из-под него.

Они лежали в дымке тающих ощущений, потом Разлогов дотрагивался до нее, и все начиналось снова. Они истязали друг друга, не думая о завтрашнем дне и вообще ни о чем, пока не обретали ощущение пустоты. Потратив последние силы, лежали в измятой постели, уставив глаза в наполненный вселенским покоем потолок.

Разлогов не испытывал угрызений совести. Ведь не он погнал ее пастись на луг с блудливой травой. Сама пошла. Он просто не остановил. Но и в стороне не остался, пошел с ней. Больше не хотелось ее выгуливать, хотелось смотреть, как она отдается разврату, красивая, здоровая, молодая удовлетворяет себя при помощи какого-нибудь дикого извращения, которое не совместимо с красотой, а идет наперекор ей, как смерть – жизни. Ведь порок – это и есть умерщвление себя, только с удовольствием, как вскрытие вен в горячей ванне.

Стоило Ромашке округлить губы и ему тут же хотелось засунуть ей в рот по самую глотку, как во влагалище; чтобы она сосала, двигая головой и зажмуриваясь от удовольствия. А потом кончить, пуляя ей в горло жирными каплями, и видеть, как они стекают на язык с белых зубов. При этом он хватал ее за голову и финишировал куцыми кроличьими движениями, добирая последние самые вкусные мгновения.

Почему это медленное самоубивание так возбуждает? Почему вместо любви к Красоте, выкроенной по идеальным лекалам, нуждающейся в последней эмоциональной точке, хочется похоти – долгого изнурения, которое лишь манит удовольствием, а на самом деле только истощает, истощает, истощает, бросая как кость короткие передышки… Свежего мяса нам мало, нужна приправа.

Он сравнивал ее с Ольгой. Они стоили друг друга, но между ними была огромная разница. Одну он окрасил в белое, другую в красное. Он взял уже свое от Ромашки и должен был оставить ее. Оставить… Выбросить, как пустую бутылку, из которой пил не один он, но никто не напился, а только узнал жажду. Но выбросить было жалко. Хотелось спрятать ее и хранить, красивую недопитую бутыль, и держать под рукой, чтобы доставать и любоваться, вертеть в руках, нюхать и по глотку отпивать.