Страница 35 из 63
Корякин пытался что-то возразить, но в мастерскую вошел солдат, старый товарищ по детству, Василий Панин, потерявший руку в боях. Они обнялись.
—Вот ты, молодец, живой, хоть и заштопанный, да еще и два «Георгия» заслужил, — Василий потрогал рукой награды.
—Тебе,я вижу, не повезло!? — Карпо взглядом показал на пустой рукав.
—Да как сказать? Виктор Прокопенко без ног, на колодках передвигается. Вот и
решай, повезло или нет.
Карякин не посмел мешать разговору фронтовиков. Бывшие солдаты каким-то
образом узнали, что к ним прибыл Карпо, входили один за другим. Говорили о фронте, о живых и погибших, помянули, кого знали.
—За что второго Егория получил? – спросил Виктор Коршунов, списанный по
контузии.
—Командира полка полковника Егорова вытащил раненого из-под обстрела.
—Хороший мужик? Живой полковник остался?
—Живой! В полку его уважают, зовут: «наш командир». С его легкой руки начался мой солдатский путь.
Разговор солдат Корякину не нравился, он с таким трудом накапливал авторитет, вдруг все сразу разрушено.
***
Карпо возвращался домой, когда солнце уже попрощалось последними лучами, а
сумерки, выползая из низин, все смелее изгоняли дневной свет.
Карпо немного пошатывало после многочисленных выпитых поминальных стопок. Скоро появиться хата— цель его надрывного пути. Вдруг перед ним остановилась
линейка,* на которой сидела Полина. Война давно сравняла рытвины, оставленные ее предательством в душе Карпо. Сердце, распахнутое дружеским общением с друзьями, и изрядное количество «Монопольки», размягчили его оборону. Он шагнул в ее объятия.
Карпо проснулся с гнетущим чувством вины и желанием вернуть все вспять. Его
память, утяжеленная выпитым вчера спиртным, хранила обрывки ночной жизни.
Голова гудела, нестерпимо хотелось пить. Огляделся, он лежал в дорогой, белоснежной, но измятой постели. Яркий свет электрической лампы заливал небольшую комнату с
дорогой мебелью и огромным зеркалом на стене. В этом зеркале он увидел Полину. Он встряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение, потом сообразил, что это
отражение и взглянул на дверь. К нему подходила Полина, в руках ее поднос с конфетами и фруктами, в центре подноса фужеры с вином.
—Карпо, ты проснулся? Очень хорошо! Сейчас мы полечимся и позавтракаем, –
говорила она бодро, но чувствовалось, что в ее голосе нет уверенности, более того, в нем присутствовал страх.
—Что мы с тобой наделали?
—Все будет хорошо! Ты не пойдешь больше на фронт, и твоя семья ни в чем нуждаться не будет.
—Ага, ты уже все решила, за меня! Моя семья не будет ни в чем нуждаться. А мой сын Миша спросит: — где ты был, папа, я ждал тебя, без тебя не мог уснуть. Как я стану
смотреть сыну в глаза, что стану врать ему? А дочки?…— Карпо сделал паузу, — я буду нуждаться в них! Ты все мерила и меряешь деньгами!
Полина отставила поднос и зажала ладонью его рот.
—Ничего не хочу слышать, сегодня ты мой и только мой!
Карпо вдруг понял, что не сможет сопротивляться их общим желаниям, а его недавние слова, только лишь реакция совести, у которой не хватило сил сопротивляться…
***
Вечер вел за собой между домами ночь. В темных подслеповатых глазницах хат,
несмело загорались огни ламп. Юлия уложила детей и вслушивалась в притаившуюся тишину, только лай собак нарушал покой ночи. Она терялась в догадках, но ничего
придумать не могла, от чего с каждой минутой, росла тревога. Она не смогла сомкнуть глаз до рассвета. Миша проснулся, и сонно спросил:
—Папа пришел?
—Спи, мое солнышко, он скоро придет.
Обманывая сына, она убеждала себя, что скоро, очень скоро она услышит его шаги.
Приближался рассвет. В хате уже видны четкие очертания предметов. Тося босыми ногами прошлепала во двор. Было слышно, как она там чем-то гремит и чертыхается.
Постепенно проснулись все. На их вопросы о Карпо, Юлия только пожимала плечами.
Тарасовна, как всегда, вошла, энергично изгоняя из всех остатки сна, но, почувствовав, что ее усилия неуместны, она умолкла и опасливо оглядела всех. Ее взгляд остановился на Юлии:
—Не бачу Карпо! Куды его нелегкая занысла? — в ответ долгое и томительное
молчание, которое Тарасовна ,не выдержав, прервала, — да шо ж цэ такэ, ей Богу, якого лешего мовчитэ?
—Вчера не пришел домой, пошел в мастерскую и не вернулся,— Тося, отвечая, пожала плечами и горестно развела руки, – ума не приложим, где он может быть.
Глаза ее смотрели в упор и умоляли Тарасовну не делать никаких предположений.
—Якого лешего, — она добавила русскую неофициальную речь, — не шукаетэ?
—Зачем искать? Он же не Миша.
—Всякого бувае на билом свити! Я пиду в мастерскую и всэ узнаю.
Тарасовна, провожаемая одобрительными взглядами, вышла. Путь не был длинным, навстречу ей шел Василий Панин. Лицо его основательно помято вчерашними
возлияниями.
—А ну пидожды, окаянная твоя голова! – Тарасовна решительно загородила путь
Василию. – Куда цэ ты так бежишь?
—Да…, — Панин замялся, пытаясь поскорее обогнуть неожиданную преграду.
—Стой! Тоби кажу, бо я не знаю шо с тобою зроблю!
—Ну, шо ты хотила, тетя Таня? Я спешу.