Страница 30 из 183
Больше меня не трогали.
Не знаю, сколько денег мать отстегнула за то, чтобы скрыть мою болезнь, что я даже смог учиться в престижной школе. Она русская, хоть и полька (о том, кто такие поляки, здесь, в имперском секторе, мало кто имеет представление). Сильно подозреваю, что ей кое-кто помогал, но это другая история, об этом тоже позже. А пока я благодарен ей за то, что она столько лет скрывала мой недуг, и скрывала успешно. Кстати, тогда подонки ничего никому про приступ не сказали. Видимо, испугались огласки, что они, сама банда великого и могучего Кампоса, наделали в штаны и сбежали от какого-то русского. Для них это смерти подобно, ведь меня всего лишь исключат, а их позор остается на всю жизнь. Но сейчас я хотел такую же ярость, как тогда. Я хотел порвать Толстому горло голыми руками. Я хотел его смерти. Его и дружков, кого достану. И пусть потом вылечу отсюда, пусть никуда не смогу устроиться, буду работать дворником и грузчиком, стоять на учёте в «дурке»… Я готов. Но эту гниду я сделаю! Только бы явилась моя единственная и самая лучшая подруга!..
- Слышь, император! – вперед вышел сам Толстый. Ба, какими судьбами? – Слышь, ты! Мы тебя предупреждали, чтобы вёл себя тихо и не выпендривался?
- А кто ты такой, чтобы предупреждать, что мне делать, а что нет? – занял я позицию «рогом в землю». Пока сойдет.
- Слышь, ты! Русская сволочь! – начал один их холуёв, - Чё, приступ немотивированной храбрости?..
Но Кампос его резко одернул, вскинув руку:
- Тихо!
Уставился мне в глаза пронизывающим взглядом. Толстый, в отличие от тупоголовых дружков, дураком не был. Да, его поведение насквозь пронизано «быковатостью», но для него это – единственный стиль поведения, который он знает, к которому с детства привык. Сам же он – человек умный и рассудительный. Относительно умный, конечно. Но это вдвойне страшно, учитывая претензии. Он подражает улице, подражает эскадронам (7), оставаясь внутри прохаваным интеллигентом и талантливым управленцем без стыда и совести. Иначе бы не учился в этой школе.
- Слышь, Шиманьский, ну чего тебе нормально не жилось? Чего тебя всё время на подвиги тянет? – тихим голосом спросил он, оставив в стороне «уличную» браваду.
- Не люблю, когда всякие уроды меня жить учат, Бенито, – честно ответил я, нахально улыбаясь.
Теперь дуэль. Кто не выдержит первым. Проиграю в любом случае я, но цель – дать в рожу Толстому - того стоит.
Я не выдержал. Просто знал, что будет дальше, и потому прыгнул первый. Так у меня есть преимущество первого удара – бью куда хочу и как хочу, правда, при этом теряю моральное право утверждать, что это не я начал драку. Но в задницу это право!..
Промахнулся. Удар получился слабее, чем хотелось - на роже у Кампоса останется всего лишь небольшой синяк, да и тот быстро пройдёт. Дальше на меня навалились. Со всех сторон. Я ещё успел нанести несколько ударов, не глядя, в разные стороны, а потом…
…Потом меня долго-долго месили. Били не сильно, не зря же у них был «военный совет» вместо пары? Всё предусмотрели и рассчитали! Но колоритно. Ногами, с шикарным замахом. Если бы подобные удары проводить в полную силу, я бы уже давно был трупом. Тоже играют на публику, скоты!
Но и так пришлось несладко. Лицо затекло, на губах явственно ощущался привкус чего-то липкого и солёного. Толстый, как и положено лидеру, стоял рядом и что-то говорил «мне». Для толпы, естественно, я его банально не слышал.
Ярость пришла тогда, когда понял, что проваливаюсь в беспамятство. Но это была совсем не та ярость. По ощущениям она напоминала мне котеночка. Я чувствовал себя эдаким маленьким злым задиристым котеночком, тогда как в день, когда они отступили, был грозным тигром. Даже в беспамятство не провалился – так, немного взревел, вскочил, бросился на Кампоса…
…И повис на руках его дружков.
Они снова навалились - скрутили, вывернули руки, не давая пошевелиться. Я ревел и выл ещё минут пять, что-то орал, но двигаться не мог. И лишь тогда, когда ярость ушла, оставив после себя трясущиеся в судороге конечности и ощущение полного опустошения в душе, когда я безвольно повис на руках, в голос плача, вперед вышел Толстый.
- Вот видишь, Шиманьский, и на тебя управа нашлась! И ничего ты больше нам не сделаешь. – Он с силой ударил под дых. Я судорожно задвигал ртом, пытаясь вдохнуть воздуха, но ничего не получалось. - Ай-яй-яй! Наш великий император плачет! – обратился он к публике. Я чувствовал, как слезы текли и текли по лицу, не переставая. Сами по себе, я их не контролировал. – Как работать языком – он герой. Император. А как отвечать за базар – сразу нюни пустил. – Снова удар. – Может, попросишь прощение? Извинишься? За плохое поведение? А? Я тебя прощу! Чего молчишь?
Толстый подошел вплотную и наклонился к моему лицу. Дружки ослабили хватку, давая мне возможности наконец-то вдохнуть.
- Давай, Шиманьский, извиняйся. Мы все тебя слушаем. – Затем отошел в сторону, всем своим видом показывая, в каком он нетерпении.
Унизить меня решил? А вот не выйдет. Я, превозмогая боль во всем теле, смог выдавить: