Страница 174 из 195
Дитрих ничего не ответил, только задумчиво изучал гостя. Кто перед ним? На первый взгляд — беглый преступник, в пользу этого говорит нежелание расставаться с оружием или говорить об обстоятельствах, вынудивших к бегству. И в тоже время нет, не похож ни капли. Матерый уголовник действовал бы единственным ему известным способом, насилием и запугиванием. Такие люди почти теряют человеческий облик, и жестоки, словно загнанный звери. Вот что не сходится. Беглецом прежде всего руководит страх — страх быть пойманным, разоблаченным или застреленным полицией. Он не станет первым делом разыскивать даже не собственных родителей, а их аналоги из другого мира, и открыто представляться.
Конрад же, насколько мог судить Дитрих, боялся не быть настигнутым погоней, а встретиться с ней беззащитным. Привык решать любую проблему насилием, это да, но бежит не от государственной машины, а от личных врагов. Почему не затаился? Почему пришел сюда?
— Слушай, а что случилось с твоими родителями? — Их убили, — коротко ответил Конрад. Дитрих даже немного опешил. — Мои соболезнования… хотя, наверное, как-то странно соболезновать по поводу собственной кончины. Но ты как-то слишком спокойно об этом говоришь. — Почему нет? Я все равно не могу их вернуть. Даже я.
Что-то подсказывало Кёлеру-старшему, что расспрашивать об обстоятельствах гибели своего двойника с Земли Бет будет, в лучшем случае, неразумно. Но зато очевидным стало то, насколько глубок психологического надлом. Насильственная смерть родителей вполне могла послужить причиной. Вкупе с повадками солдата-ветерана выводы напрашивались неутешительные.
Дитрих попытался поставить себя на место отца Конрада, но не смог — действительно, эти реалии были от него слишком далеки. Тогда он попробовал представить, через что должна пройти Кэти — милая, добрая Кэти, в жизни никому ничего дурного не сделавшая — чтобы начать походить на эту сломанную боевую машину в человеческом облике. Воображение снова забуксовало.
— Кстати, я кое о чем хотел спросить. Когда я собирал информацию, то обнаружил, что вы служили в армии.
— Не в армии, а в морской пехоте! — резко ответил Дитрих.
— Что, такая большая разница? — удивился Конрад. — Огромная! Армия занята тем, что протирает штаны и проедает бюджет, а морская пехота делает всю работу! — он тихо ругнулся сквозь зубы, потому что за почти двадцать лет проблема актуальности на потеряла. — А финансирование получает в последнюю очередь. А у вас по-другому? — У нас вообще мало регулярных войск, даже у крупнейших держав. На переднем краю всегда кейпы. — Что, и с Саддамом справлялись кейпы? — С каким Саддамом? — Ну в 91-м, Персидский Залив, не? — Я слышал только про Персидский халифат, а залив переименовали еще в конце 80-х в залив Али. — Ладно, слушай сюда… Стоило Дитриху удариться в воспоминания о службе, как его словно прорвало. Кэти никогда не интересовалась морпеховскими байками, а Алекс еще не дорос до возраста, когда их можно по достоинству оценить. Конрад же слушал с жадным любопытством. Дитрих рассказывал и о мирных буднях, о забавных случаях, случавшихся на базе дислокации и во время учений. Плавно он перешел к рассказам о войне в Персидском заливе, о том, как слишком удачное попадание иракского «Скада» почти уничтожило соседний взвод во время наступления на Багдад, а потом саддамовские войска сдавались в плен целыми бригадами.
О миротворческой операции в Могадишо ему вспоминать было неприятно. Та война быстро стала слишком грязной, там не было ощущения, что сражаешься за правое дело. После кровавого «дня рейнджеров» миротворческий контингент стали выводить из Сомали. На родину Дитрих вернулся со стойким, хотя и тщательно скрываемым отвращением к черным любого сорта, и первое, что сделал — подал прошение об отставке. Но теперь он впервые за долгое время нашел благодарного слушателя, и рассказывал подробно, стараясь вспомнить каждую деталь.
За несколько односторонним разговором подоспело время ужина. Марта и Кэти позвали всех к столу, где уже дымилась лазанья. Дитрих подтолкнул Конрада: — Пошли, чего ждешь? — Эмм… — тот выглядел явно растерянным. — Это следует трактовать как приглашение? — Нет, как приказ о назначении тебя Папой Римским, — съязвил Кёлер-старший. — Ты когда вообще ел последний раз? — Около суток назад… — Так, все, ни слова больше. Пошли. Марта, положи этому угрюмому дундуку двойную порцию. — Но я столько не съем. — Не уважаешь кулинарный талант моей жены? — грозно вопросил Дитрих, от чего парачеловек из другого мира стушевался и больше не возражал. За ужином разговор возобновился, только на этот раз Конрад насел с расспросами на Марту. Она крайне удивилась, что ее двойник с Земли Бет была юристом, да еще в крупной фармацевтической компании. Нынешняя должность бухгалтера казалась ей потолком того, чего она когда-либо могла достигнуть. Когда дело дошло до десерта, включили телевизор. По Fox News шло ток-шоу, где гостем был супергерой из Нью-Йорка, Человек-Кузнечик. Дитрих собирался переключить канал на что-нибудь другое, но Конрад внезапно заинтересовался. Несколько минут он внимательно слушал, как парачеловек отвечает на вопросы ведущего, после чего авторитетно заявил: — Дурак, и костюм у него дурацкий. — Это же его образ, — возразила Кэти. — Ему наверняка насоветовали имиджмейкеры. — Его способности — это увеличенная физическая стойкость и сила нижних конечностей. С таким набором плащ будет цепляться за все подряд, его вообще не следует носить, если не можешь летать. Шлем спроектирован хреново, оставляет слишком узкий обзор и не защищает органы дыхания. — Знаешь, я не думаю, что это ему мешает. Вряд ли он вообще хоть раз в жизни дрался. — Должен был. Знаешь, как люди обретают силы? — Нет, расскажи, это интересно. — В худший день жизни. Когда дойдешь до пика отчаяния и страданий, появится лично Сатана и принесет тебе плод с проклятого древа. Твоя сила спасет тебе жизнь, но она же будет вечно тебя мучить, потому что она даст тебе то, что ты просишь, а не то, что тебе нужно. Этот Кузнечик получил силу, ответившую на прямую физическую угрозу. Типичный Бугай, подкласс Движок. Скорее всего, был жертвой нападения. Почти наверняка, при этом пострадал кто-то близкий ему. Теперь каждый раз, когда он применяет свою силу под прицелом камер, она подсознательное нашептывает ему: «прыгай сколько влезет, но от самого себя ты не упрыгаешь». — Ужас. Это у всех паралюдей так? — Не у всех. Но исключения… — Конрад помотал головой. — Нет, об этом вам лучше не знать. — А какая у тебя сила? — Кэти! — одернула ее Марта. — Тебе не кажется, что это личное? — Все нормально. Моя сила давала мне независимость. Я был одним из сильнейших Технарей, потому что потенциально мог практически все. — А в чем подвох? — Независимость означает, что рядом с тобой никого нет. Кэти нахмурилась, потому что, похоже, не поняла сути сказанного, а Дитрих сделал в уме еще одну пометку. Когда ужин закончился, грязную посуду сложили в посудомоечную машину, а дочкины подруги засобирались домой, он отвел Конрада в сторону и спросил прямо:
— Что намереваешься теперь делать?
— Не знаю. Я собирался обустроиться здесь. Возвести укрепленную базу, создать оборудование взамен утраченного. Сейчас я уже не так уверен.
— Что-то изменилось?
— За мной придут, рано или поздно. Не хочу подставлять вас под удар. Я подготовлю самый минимум, а потом уйду, найду безлюдный мир.
— Тебе сейчас есть, куда идти?
— Куда угодно. Для меня любая мусорная свалка — Клондайк. — Спать ты тоже на свалке будешь? — Мне не нужен сон. Часть моей силы. — У нас есть свободные комнаты, — уже прозрачнее некуда намекнул Дитрих. — А, вот вы о чем… Боюсь, это плохая идея. Вы не представляете, во что Технарь способен превратить комнату меньше чем за неделю. — Страшнее, чем то, что творится в комнате Алекса, если не заставлять его делать уборку? — Где-то на том же уровне, хотя… — взгляд Конрада вдруг на несколько секунд остекленел. — Вы ведь не используете подвал? — Нет, там только старый хлам свален. — Вы говорите «старый хлам», я слышу «ценные ресурсы». — Пошли, взглянем. Они вдвоем спустились вниз. Подвал в доме Кёлеров по шкале уюта тянул в лучшем случае на три балла — просто голые бетонные стены и пол, и единственная лампочка под потолком. У одной из стен были свалены старые инструменты Дитриха, которые он использовал, когда только-только открыл свое дело, сломанный велосипед, разрозненные автомобильные запчасти, обрезки кабелей и прочее, что использовать уже нельзя, но жалко выбросить. Конрад вышел на середину и медленно осмотрелся по сторонам. Здесь, в бетонном мешке среди ржавого железа он словно ожил, взгляд его стал цепким, а в движениях появилась целеустремленность и энергия. Дитрих аккуратно прикрыл дверь и прокашлялся, привлекая внимания. — А сейчас позволь задать тебе вопрос без посторонних ушей, — сказал он. — Спрашивайте. — Что на самом деле случилось такого на Земле Бет, что тебе пришлось бежать? — Я уже сказал, вы не поймете. — Постарайся изложить так, чтобы я понял. Нет, ты пойми меня правильно. Я вижу, что ты солдат необъявленной войны. Вижу, что ты не просто привык к насилию, а ушел в него с головой. Потеря родителей наверняка причинила тебе сильную боль. Я тебе сочувствую, но также я хочу знать, кого принимаю в своем доме. Конрад надолго замолчал. Дитрих терпеливо ждал. Прошла минута, потом еще одна. — Помните, за ужином я назвал суперсилы «плодами проклятого древа»? Дитрих кивнул. — Это юридический термин, так называют улики, добытые незаконным путем, которые нельзя использовать в суде, даже если они истинны. В широком смысле — любое благо, достигнутое дурными средствами, благом уже не является. — В этом есть смысл. — Будьте уверены, я этих «плодов» скушал больше, чем кто-либо другой. Эксперименты на людях, убийства с применением парачеловеческих сил, контакты с европейскими суперзлодеями-неонацистами… у нас и за меньшее запирают на пожизненное, а для меня это был обычный вторник. Все ради благой цели — остановить Губителей. — Губители — это такие огромные монстры, вроде бы? — Вы можете называть их «огромными монстрами», потому что они никогда не угрожали вашему миру. Для нас они были Губителями — во всех смыслах. Сотни миллионов жертв, десятки уничтоженных городов. Лучшие из нас гибли в безнадежных попытках остановить их, пока подлецы и трусы отсиживались в безопасности, а то и норовили ударить в спину. Мой мир стоял на грани краха цивилизации как таковой, и это не красивые слова, а согласованная аналитическая оценка. Чтобы избавиться от них, любые средства были бы хороши. — И как, получилось? — Нет. Когда оказалось, что мои лучшие средства бессильны, мне припомнили все старые грехи, явные и мнимые. Фактически, мой смертный приговор был подписан уже тогда. Потом случилось еще несколько происшествий, одного другого хуже, и закончилось это все тем, что мне пришлось нанести собственным родителям удар милосердия. После этого терять мне уже было нечего. Конрад откинул капюшон толстовки, а потом и вовсе снял ее. Поджарое, тренированное тело олимпийского чемпиона покрывала густая сеть свежих шрамов и грубо вживленные прямо в плоть металлические разъемы. — Вы хотели правды? Вот она. Я изменил себя, убил много людей, причинил неизмеримый материальный ущерб. Те, кто пережил встречу со мной, сейчас молятся о смерти, как о недостижимом счастье. Сказать, что мне не рады дома — значит не сказать ничего, так что я выбрал бегство. — И будешь бегать дальше? — Еще чего. Я докопаюсь до истины. Я узнаю, кто принес нам эту чертову корзинку с угощением, найду его и заставлю сожрать все, чтобы подавился. Дитрих не знал, как ему реагировать на открывшуюся правду. То, о чем говорил Конрад, не укладывалось ни в какие понятные ему представления. Он не был дезертиром, беглецом или преступником, как это понимал Дитрих. Он был… суперзлодеем. Словно сошедшим со страниц комиксов Алекса, только вполне настоящим, с настоящей кровью на руках и без капли раскаяния. — Сколько времени тебе нужно? — глухо спросил Дитрих. — Неделя, если будут работать без перерывов, но ориентироваться стоит на две. На счет инструментов и материалов не волнуйтесь, я действительно не собираюсь просить у вас ни цента. — Что, собираешься ограбить банк? — Израильское казначейство. — Знаешь, я готов признать, что немногое понял из твоего рассказа, — признался Дитрих, — но в одном ты безусловно прав. Тебе действительно лучше не задерживаться здесь. Конрад молча кивнул. Дитрих развернулся и начал подниматься по лестнице вверх, но у самой двери кое-что вспомнил. — Чуть не забыл. А лет тебе сколько? Двадцать есть? — Четвертого июня шестнадцать исполнилось, а что? — Нет, ничего. О, господи. Господи… Игнорируя взгляды домочадцев, он быстро дошел до бара на кухне, достал бутылку виски, налил на четыре пальца и выпил залпом. Несколько дней спустя Работать без перерывов не вышло, как впрочем и всегда. Я не жаловался. В подвале была плохая вентиляция и негде присесть, и даже необходимости спать технарить несколько суток подряд было сложно. Перегруженный однообразной деятельностью разум требовал переключения на что-нибудь другое, да и поесть иногда чего-нибудь хотелось. «Что-нибудь» обычно выражалось в виде пиццы или прочей мусорной еды, которую можно заказать по телефону. Я сдержал слово данное отц… мистеру Кёлеру, и обеспечил себе необходимый минимум инструментов и материалов самостоятельно. Буквально на следующий день в дверь позвонили взмыленные курьеры и притащили сверхсрочные посылки, оплаченные с израильских счетов через десяток прокси-серверов. Процессоры, твердотельные накопители, кое-какая переферия, качественная сталь в виде труб высокого давления и автозапчастей, портативный газосварочный аппарат, несколько золотых и платиновых украшений и целая бухта медного кабеля. Выглядеть все должно было так, что некие чины «Моссада» решили присвоить бюджетные средства и раздергали их на множество оффшорных счетов. Мысль о привнесенном хаосе доставляла удовольствие, так что удержаться от чего-то более масштабного оказалось сложно. Но это потом, потому что, как я уже сказал, даже с силой «ноктиса» технарить совсем без отдыха не выходит. Особенно когда рядом постоянно вертится бешеный электровеник в виде младшего… эээ… брата, назовем его так, и засыпает дурацкими вопросами. Злиться на Алекса, почему-то не получалось, а прогонять как-то некрасиво, так что пришлось разрешить ему часами сидеть в подвале при условии, что он ничего не будет трогать.