Страница 58 из 96
Захвату Византии рыцарями Креста посвящено множество Книг, статей, подробно комментированных документальных публикаций. В этих работах выдвинуты самые разнообразные версии относительно тех факторов, под воздействием которых Крестовый поход изменил свое направление. Крестоносная экспедиция начала XIII в. и ее отдельные эпизоды не раз служили, да и поныне остаются предметом горячей и заинтересованной полемики историков. Трудно даже вообразить, сколько усилий вложено исследователями за последние сто с лишним лет (история Четвертого Крестового похода стала углубленно изучаться примерно с 60-х годов XIX в.) в выяснение обстоятельств перемены курса крестоносцами, сколько пролито чернил и затрачено скрупулезного труда на то, чтобы разобраться в перипетиях этого похода. [Несколько лет тому назад в США было предпринято издание целой книги, содержащей подборку (свыше 20) обширных выдержек из трудов историков XIX-XX вв., в которых высказывались подчас взаимоисключающие взгляды на причины пертурбаций, приведших крестоносцев под стены Константинополя в 1203-1204 гг. - М. З.].
Ученые собрали и обработали колоссальный фактический материал источников на латинском, греческом, старофранцузском, армянском, русском и других языках, уточнили массу деталей, касающихся конкретных событий Крестового похода. Удалось заполнить много белых пятен в его истории. Тем не менее и до настоящего времени [Напомним: монография М.А. Заборова увидела свет в 1980 г. - Прим. Сосискина] еще не достигнуто полное согласие по всем спорным вопросам, дискуссия продолжается. Положение осложняется в особенности вследствие того, что всем без исключения работам буржуазных историков свойственна более или менее явственная тенденциозность в освещении событий [Аналогично с трудами Михаила Абрамовича Заборова. Впрочем, историки все и всегда в значительной степени субъективны. Такова дисциплина "история". - Коммент. Сосискина]. За сугубо научной, казалось бы, полемикой всегда просматриваются осознанные или неосознанные идеологические и политические позиции историков.
Обращает на себя внимание, например, такое обстоятельство: большинство западных исследователей истории Крестовых походов (это в равной степени относится как к ученым XIX в., так и к авторам, чьи труды издаются в наше время) стремятся доказать непричастность римского престола к захвату крестоносцами Константинополя; сплошь да рядом отрицается прямая заинтересованность папства в том, чтобы навязать Византии (после ее завоевания крестоносцами) католичество.
По мнению западногерманской исследовательницы Элен Тилльман, Иннокентий III якобы не ставил в связи с Крестовым походом каких-либо политических целей: папа добивался только "освобождения святых мест христианства". Политику папы ни в коем случае нельзя, говорит историк, истолковывать в том смысле, будто римский первосвященник втайне согласился на отклонение крестоносцев от первоначальной цели: просто Иннокентий III не хотел наносить ущерба делу Крестового похода, да он и не в состоянии был сопротивляться венецианцам, которые направляли крестоносцев против христианских городов. Стараясь представить дело таким образом, будто Иннокентий попросту оказался бессильным противостоять венецианскому дожу и в интересах освобождения Святой земли проявлял вынужденную уступчивость, Тилльман впадает в явное противоречие с ею же самой приводимыми фактами, характеризующими политику Иннокентия III в гораздо менее благоприятном для него свете.
Аналогичную линию в оценке роли Иннокентия III в событиях Четвертого Крестового похода проводит другой западногерманский ученый - Адольф Ваас. Правда, он признает уклончивость папской политики по отношению к крестоносцам, но считает, что она была обусловлена якобы стремлением Иннокентия III обеспечить в дальнейшем возможность осуществления Крестовых походов. Кроме того, с точки зрения Вааса, для судеб этого похода большое значение имел еще один фактор: в наиболее ответственные моменты события будто бы просто ускользали из рук Иннокентия III и каждый раз он старался затем повернуть их ход с помощью своей всепрощающей уступчивости. Пытаясь во что бы то ни стало смягчить обвинительный приговор, который заставляют вынести лицемерному поведению Иннокентия III многочисленные свидетельства современников, Ваас склоняется к выводу, что действия папы, простившего крестоносцам разгром христианских городов (Задара и Константинополя), были самым умным из всего, что можно было сделать при сложившихся обстоятельствах.
Профессор Оксфордского университета, занимающийся историей церкви, иезуит Джозеф Джилл, со своей стороны, старается оправдать религиозную политику Иннокентия III в захваченной крестоносцами Византии. Ученый прибегает для этого к весьма изощренной аргументации. На вопрос, следует ли рассматривать Иннокентия III как "агрессора или апостола" (так озаглавлена статья Дж. Джилла), этот иезуит отвечает таким образом: Иннокентий III был глубоко убежден в истинности католической доктрины об универсальности и главенстве римской церкви и поступал в соответствии со своими принципами. Каковы бы ни были его акции в отношении греко-православного духовенства, которое он хотел подчинить Риму, папа, мол, всегда руководствовался исключительно вероисповедными, доктринальными соображениями, а отнюдь не политическими мотивами.
[От Сосискина
Мнение иезуита Дж. Джилла кажется верным. Действительно, вопрос заключается не в том, прав или нет папа Иннокентий III, допустивший завоевание христианских городов Задара и Константинополя. Вопрос шире: верна или нет краеугольная доктрина католичества о претензии "земного наместника Христа" папы римского на главенство над всеми странами и народами. Оправданы или нет претензии папы римского на "непогрешимость" (когда он исполняет свои обязанности - булла (папское постановление) XIX в.). Нам-то ясно, что, исходя из Священного Писания и Священного Предания мысли о "сверхсвятости" обычного, по-существу грешного человека, коим является любой папа, в корне ошибочны. Как и строго пирамидальная структура построения католической церкви с понтификом на вершине (в православии такой структуры нет: патриарх является только "первым среди равных" епископов. И отнюдь не непогрешим. - Прим. Сосискина].
Да и проводил он свои требования, пишет Дж. Джилл, по возможности мягкими средствами, не прибегая к репрессиям (что, кстати, совершенно не соответствует реальным фактам); ведь иначе, как заставив греческое духовенство принять римско-католическую догматику и обрядность, папа и не мог чего-либо добиться; он просто с полной убежденностью полагал, что завоевание Византии крестоносцами само по себе должно привести к церковной унии и т.д. Таким образом, Дж. Джилл предпринимает попытку реабилитировать ассимиляторский, антигреческий курс папства ссылками на то, что этот курс диктовался твердостью канонических воззрений папы Иннокентия III.
В свою очередь, итальянский историк А. Кариле, изучая сохранившиеся фрагменты напольной мозаики в равеннском храме Сан-Джованни Эванжелиста, запечатлевшие десять сцен из истории Четвертого Крестового похода, высказывает мнение, будто версия о том, что Иннокентий III поддержал перемену курса крестоносцев, двинувшихся на Константинополь (как раз одна из анализируемых мозаик иконографически подкрепляет такое представление), возникла в венецианских кругах. А. Кариле называет эту версию тенденциозной и даже бесстыдной: ее древнейшим источником оп считает известия венецианского хрониста Мартина да Канале, писавшего о походе уже много лет спустя - в 1267-1268 гг. Версия эта, с точки зрения Кариле, не может быть признана достоверной. Ученый упускает, однако, из виду другие, более ранние сведения, подтверждающие неблаговидный характер позиции Иннокентия III (впрочем, итальянский историк и сам мимоходом признает двусмысленность папской дипломатии по отношению к Византии).
Приведенные примеры - лишь незначительная часть многочисленных кривотолкований истории и последствий Четвертого Крестового похода, предлагаемых предвзято настроенными исследователями (преимущественно католического толка).