Анклав и другие

– Конечно, нет! – горячо заверила я Тета. – А этот твой Кветцальский, откуда он знал про клуб?

Тет пожал плечами.

– Может, сам свалить хочет. А может, и правда применил потусторонние силы… Айки, я пойду. Вечером надо выехать, потому что завтра – последний срок.

– Тет! А вдруг тебе удастся сбежать? А как же универ? Ты ведь сам говорил, что хотел сюда поступить, зачем вообще это делал?

– Чтобы отвести подозрения, – снисходительно пояснил он. – Если бы я был безработным и нигде не учился, у границы досматривали тщательней. Да, я хотел поступить на исторический… но есть масса дел, которыми я хотел бы заниматься гораздо больше.

– Ладно, – я кивнула, видя, что он на самом деле стремится уйти поскорее, и помахала парню рукой. – Удачи тебе, Тиетей!

Он помахал мне, на ходу развернувшись, и побежал по коридору. А я приняла решение: сегодня же отправляюсь к Кветцальскому, кем бы он ни был.

Я только потом вспомнила, что забыла дать Тиетею хоть что-нибудь из моих мелких предметов.

****

После занятий я отправилась домой с тяжёлым сердцем. Я чувствовала гнёт. Может, я грущу по Тиетею, который ещё неизвестно когда вернётся… или вообще не вернётся, если его операция окажется удачной, хотя я в этом сомневаюсь. А может быть, дело в Фаере? Ну конечно! До чего же глупо думать, что дело может быть в чём-то другом! Я не могу понять себя – я хочу к нему или нет, после того, что услышала и увидела. Обидно ли мне оттого, что он не говорил правды. Я ведь его так давно знаю, а это… мы ещё даже знакомы не были, значит, потом он изменился…

Такое чувство, что между нами что-то появилось, что-то вроде грязной лужи, которую надо перейти, но не так-то просто. Глубина – где-то по колено, и придётся изрядно попачкаться. А Фаер стоит по ту сторону, и ему бы ждать меня там, чтобы не выпачкаться самому, но он идёт навстречу и тоже вступает в грязь. Жди, Фаер, жди, не иди, стой!.. но он не слышит, и встретимся мы, похоже, на середине лужи. Вот уж никогда не думала, что у меня с Фаером возникнут какие-то сложности!

Но как же они могут не возникнуть, если Фаер ничего про себя не рассказывал и часто чего-то не договаривал, а я не препятствовала! Да, я делала это из лучших побуждений, но ведь лучшее в отношениях – это доверие! Почему он мне не рассказал о прошлом? Айки, дубина ты, неужели непонятно, почему?! Так он тебе и расскажет, что был убийцей! Теперь мне надо успокоиться и забыть, знать, но делать вид, что не знаю… Пострадаю немного, и всё, зато Фаер будет весел. Потому что если я хотя бы намекну, он может измениться, станет отчуждённым… а это уже булькающая лужа по колено.

Дома я переоделась в "костюм для приключений" – так я называла эту комбинацию одежды. Старая светло-фиолетовая кофта с узором из кусочков тёмной ткани на груди; чёрные джинсы, которые я уже три года не выбрасываю, несмотря на потёртость, – жалко; ботинки, которые я никуда не надеваю, потому что они красные и никуда не подходят, только к единственной куртке; единственная куртка, подходящая к ботинкам, – короткая и с пояском, кожаная, красная. Ни одну деталь этого "костюма" я не надевала в универ или куда-либо ещё, разве что забавляясь с Фаером, когда мы лазили по деревьям или ездили в неблагонадёжные места (например, в лес). А сейчас я собиралась в Храм Кветцальского, и выряжаться для этого совсем не хотела.

Я хотела прихватить ещё и красную кожаную сумку, которая давно пылилась на антресолях. Но передумала и взяла мамин рюкзак, с которым она изредка ездила в походы с коллегами и друзьями. Думаю, она не обидится. Потом переложила из одних карманов в другие камешки и мелкие предметы (совсем немного: два деревянных кольца, которые я недавно купила на ярмарке, цепочка, купленная там же, одна серёжка в форме ромбика, три заколки для волос, фломастер, который давно не пишет, и ключ. Ключ, кстати, представлял большую ценность). Всё, теперь можно идти.

Когда я, проделав сравнительно недолгий путь на автобусе, вышла на нужной остановке, испытала непонятную тревогу. Зачем-то потрогала левую руку, убедилась, что на ней нет браслета, и запереживала ещё сильнее. Но тем не менее сделала несколько шагов в сторону тропинки, ведущей к Храму.

И с каждым шагом всё больше чувствовала, что ввязываюсь во что-то грандиозное, опасное, страшное и непонятное. Но камешек, зажатый в левом кулаке, а также мои украшения и предметы в кармане придавали мне уверенности.

Сразу за остановкой начинался пустырь, до самого леса. Кроме коротенькой травки, совсем ещё молодой, и мелких камешков, на нём ничего не было. Только восемь дорожек из белого камня, скрещивающихся прямо под Храмом. Странные дорожки, кстати: для симметричности они вели со всех сторон, в том числе из самого леса, а одна, кажется, начиналась как раз под песчаным холмом, откуда никто уж точно не пойдёт. А вон та дорожка упирается прямо в дерево… проектировал их подозрительный человек.

Передо мной было невысокое здание, наверное, где-то в три этажа, но узкое, поэтому я могла и ошибиться. Сделанное то ли из белого камня, то ли из мрамора, с высокими воротами прямо напротив меня. Отсюда я могла видеть, что ещё три высоких острых двери обращены к соседним тропинкам. Наверное, для каждой – свой вход (и для той, которая от дерева). Перед воротами по обе стороны от тропинки стоят две фигурки, слева – человек, глядящий на вход с философским видом, сделан из белого материала, справа – вперившийся взглядом в пришедшего, весь чёрный. Я не придала им значения и шагнула дальше.