Домой возврата нет

- Я не очень в этом уверен, - сказал Хейлиг. Он затянулся, выпустил струю дыма и как-то нерешительно продолжал: - Понимаете... все дело в этих... этих тупицах... ослах! - Он зло вдавил сигарету в пепельницу, лицо его исказилось кривой усмешкой, в которой были и вызов, и оскорбленная гордость, и он сердито крикнул: - Мне-то... мне все равно! За себя я не волнуюсь. Сейчас я живу себе потихоньку... у меня есть моя работа, моя подружка... моя комнатка... А эти тупицы... ослы! - крикнул он. - Я их просто не замечаю! Не вижу их! Меня это не беспокоит! - выкрикивал он. И лицо его стало похоже на какую-то нелепую маску. - Я всегда проживу. Если меня выгонят... так вот, имейте в виду, мне все равно. На этой работе свет клином не сошелся! - с горечью воскликнул он. - Возьму и уеду в Англию, в Швецию. Если у меня отберут работу, отберут мою подружку... поверьте, это все не важно. - Он с досадой, с презрением отмахнулся. - Как-нибудь проживу. Ну, а если эти тупицы... эти ослы... если они и жизнь у меня отнимут... тоже ничего страшного. Вы согласны?

- Нет, Франц, я не согласен. Не хотел бы я умереть.

- Так вот, - спокойно сказал Хейлиг, - вы другое дело. Вы американец. А у нас это иначе. Я видел, как людей расстреливали, в Мюнхене, в Вене... Не так уж это страшно. - И он опять испытующе поглядел на Джорджа. - Нет, не так уж страшно.

- Черт возьми, Франц, что за вздор вы болтаете! - вскинулся Джордж. Никто не собирается вас расстреливать. Никто не собирается отнимать у вас ни работу, ни подружку. У вас же верная работа, Франц. Никакого отношения к политике. И другого такого ученого им нипочем не найти. Да без вас им просто не обойтись!

Франц равнодушно, безнадежно пожал плечами.

- Не знаю, - сказал он. - Я... по-моему, если придется, мы все прекрасно обойдемся друг без друга. А, наверно, придется.

- Придется? Что вы имеете в виду, Франц?

Хейлиг помолчал. Потом сказал резко:

- Пожалуй, я вам что-то скажу. В последний год с этими тупицами можно с ума сойти. Всех евреев выгнали с работы... теперь они не у дел. А эти тупицы... вырядились в форму... - с презрением произнес он, - знай твердят, что здесь место только арийцам... таким вот распрекрасным голубоглазым верзилам восьми футов ростом, у которых в роду с тысяча восемьсот двадцатого года одни арийцы. Если же среди предков затесался какой-нибудь еврей, очень жаль. - Хейлиг презрительно усмехнулся. - Такой человек не должен работать... в нем, видите ли, нет истинно немецкого духа. Просто чушь. - Минуту-другую он молча курил, потом продолжал: Последний год эти ослы ко мне пристают. Желают знать, кто я такой, откуда взялся... родился на свет или, может, не родился. Требуют, чтоб я доказал, что я ариец. Не то мне не место в библиотеке.

- Черт возьми, Франц! - воскликнул Джордж и оторопело уставился на Хейлига. - Вы разве... да нет, ведь вы же не еврей?

- О, Gott, нет, конечно! - вдруг с прежней веселой отчаянностью воскликнул Хейлиг. - Дорогой мой, я до такой степени немец, что можно с ума сойти.

- Тогда в чем же загвоздка? - озадаченно спросил Джордж. - Что им от вас нужно? И чего беспокоиться, раз вы немец?

Хейлиг молчал, кривая, горькая усмешка на его сморщенном личике стала еще горше; наконец он снова заговорил:

- Дорогой мой Шорш, теперь я вам что-то скажу. Я правда чистокровный немец. Но моя бедная мамочка... я, конечно, очень ее люблю... Но, Gott! Он засмеялся, не разжимая губ, в лице его было горькое веселье. - Gott! Она такая глупенькая, бедняжка, - чуть презрительно произнес он. - Она так любила моего отца... так любила, что не потрудилась выйти за него замуж. Ну, и эти тупицы приходят и пристают ко мне со своими вопросами и спрашивают: "Где ваш отец?" И, разумеется, мне нечего им сказать. Потому что, увы, мой друг, я незаконнорожденный. Gott! - снова воскликнул он и, прищурясь, горько, криво усмехнулся. - С ума сойти можно... этакое беспросветное тупоумие... и так забавно, просто ушас!

- Но, Франц, уж наверно, вы знаете, кто ваш отец... Уж наверно, слышали, как его зовут.

- Ну, разумеется! - воскликнул Хейлиг. - Потому-то все так и забавно.

- Значит, вы все-таки его знаете? Он жив?

- Ну конечно, - сказал Хейлиг. - Он живет в Берлине.

- И вы с ним видитесь?

- Ну конечно. Мы видимся каждую неделю. Мы с ним прямо-таки друзья.

- Но... тогда я просто не понимаю, в чем загвоздка... разве что вас выгонят с работы как незаконнорожденного. Это, конечно, неловко... и для вас, и для вашего отца... но разве нельзя сказать им все как есть? Разве нельзя объяснить? Неужели отец вас не выручит?

- Он бы, конечно, выручил, - сказал Хейлиг. - Если б только я ему рассказал. Только я не могу рассказать. Понимаете, - негромко продолжал он, - мы с отцом друзья. Мы никогда не говорим с ним об этом... о том, что он был близок с моей матерью. И теперь я нипочем не стану его просить... рассказывать про мои неприятности... не хочу, чтоб он мне помогал... а то получится, что я пользуюсь нашей дружбой для своей выгоды. Это испортит нашу дружбу.

- А ваш отец... его здесь хорошо знают? Если вы его назовете, этим тупицам его имя что-то скажет?

- Ну да! - воскликнул Хейлиг и с горькой веселостью продолжал: - В том-то весь ушас... и оттого это так забавно. Его еще как знают! Может случиться, они скажут, я еврейчик и вышвырнут меня вон, потому что я не ариец... а мой отец... - Хейлиг фыркал, давился смехом, горькое веселье душило его, - мой отец - он же истый немец, известный наци... он же первое лицо в партии!

Джордж смотрел на друга, чье имя словно в насмешку означало "святой", и не мог слова вымолвить. Странный и волнующий рассказ этот многое объяснил ему в друге: все растущую горечь, презрение чуть ли не ко всем и вся, усталое отвращение и покорность судьбе, холодную, злую насмешливость и ядовитую улыбочку, которая вечно морщила его лицо. Вот он сидит, маленький, хрупкий, изящный, губы кривятся в неизменной улыбочке, и так ясна теперь вся история его жизни. Был он по природе своей беззащитен и кроток, такой впечатлительный, такой нежный, на удивленье умненький. И этого тонкорунного ягненочка выбросили в стужу и лютый ветер, обрекли нужде и одиночеству. Он был жестоко ранен. Его изуродовали и исковеркали. Таким он стал - и, однако, сумел сохранить своеобразную горькую чистоту души.