Домой возврата нет

Все это высказано было тягуче и тяжеловесно, с косыми взглядами и ехидным поигрыванием густых усов, которые почему-то росли у сего джентльмена на месте бровей. Мак-Харг явно с каждой минутой все сильней злился и все шагал из угла в угол, что-то бормоча себе под нос. Однако Стоут был чересчур толстокож, чересчур упивался собственным красноречием и не замечал признаков надвигающейся грозы. Он с ехидной внушительностью пошевелил бровями и вновь заговорил:

- Могу только надеяться, что наш юный друг не слишком преданно следует учению тех, кого я назвал бы Творцами Дурного Вкуса.

Мак-Харг приостановился и через плечо свирепо сверкнул глазами на Стоута.

- Вы это о чем? Вы что, имеете в виду Хью Уолпола, Джона Голсуорси и прочих опасных радикалов, так, что ли?

- Нет, сэр, - неторопливо возразил Стоут, - я говорю не о них. Я подразумеваю сочинителя бессвязной чепухи, поставщика мерзости, специалиста по непристойности, автора книги, которую мало кому под силу прочитать и никому не под силу понять, но которую иные наши молодые люди восторженно провозглашают величайшим творением нынешнего века.

- О какой же это книге вы толкуете? - сердито осведомился Мак-Харг.

- Если не ошибаюсь, она называется "Улисс", - небрежно уронил Стоут. Говорят, ее написал какой-то ирландец.

- А-а! - воскликнул Мак-Харг, словно его вдруг озарило, и глаза его блеснули недобрым озорством, но Стоут ничего этого не заметил. - Вы говорите о Джордже Муре, верно?

- Вот именно! - торопливо закивал Стоут, очень довольный. Он пришел в азарт, и брови его ни секунды не оставались в покое. - Вот именно! Это он самый и есть! А уж книга... брр! - Слово "книга" он даже не выплюнул, а вытошнил, и его искривленные омерзением брови высоко всползли на выпуклый лоб. - Один раз я попробовал прочесть несколько страниц и бросил, продолжал он театральным шепотом. - Да, бросил. Я отбросил эту книгу, точно падаль. И хорошенько... вымыл... руки... мылом, - хрипло докончил он.

- Вы совершенно правы, дорогой сэр! - словно бы от чистого сердца воскликнул Мак-Харг, но в глазах его все неудержимей разгорался недобрый огонек. - Совершенно с вами согласен!

До этой минуты мистер Стоут держался весьма надменно, а тут явно оттаял, уж очень ему польстило, что его вдруг открыто признали знатоком и судьей в делах литературных.

- Вы бесспорно и неопровержимо правы! - объявил Костяшка; теперь он стоял посреди комнаты, расставив ноги и держась костлявыми пальцами за лацканы пиджака. - Вы попали в самую точку! - Словно подчеркивая эти слова, он криво усмехнулся, окинул всех взглядом. - Свет не видал такого гнусного... мерзкого... растленного... извращенного писаки, как Джордж Мур. А его "Улисс"! - выкрикнул Мак-Харг. - Да это ж, вне всякого сомнения, сквернейшая...

- ...поганейшая! - крикнул Стоут...

- ...похабнейшая! - взвизгнул Мак-Харг...

- ...зловреднейшая! - пропыхтел Стоут...

- ...первосортнейшая...

- ...чушь! - подхватил Стоут, едва не поперхнувшись от восторга.

- ...И никогда еще подобная дрянь не оскверняла страницы, не марала имя, не пятнала честь...

- ...английской литературы! - захлебнулся ликованием Стоут и разинул рот, точно рыба, вытащенная из воды. - Да, - продолжал он, с трудом переведя дух, - и та, другая штука... его так называемая пьеса... скверная, поганая, похабная... так называемая трагедия в пяти действиях... как бишь ее?

- А! - воскликнул Мак-Харг, словно его осенила догадка. - Бы, наверно, имеете в виду "Как важно быть серьезным"?

- Нет, нет, - нетерпеливо возразил мистер Стоут. - Не то. Та была раньше.

- А, ясно! - словно бы вдруг понял Мак-Харг. - Вы, конечно, говорите о "Профессии миссис Уоррен"?

- Вот именно! - вскричал Стоут. - Вот именно! Я повел на этот спектакль жену... мою жену... мою собственную жену!..

- Его соб-ствен-ную жену! - словно бы в изумлении повторил Мак-Харг. Ну и ну, черт меня побери! Как вам это нравится?

- И можете себе представить, сэр? - Стоут снова перешел на хриплый, ненавидящий, полный отвращения шепот, брови его зловеще извивались. - Я погибал от стыда... погибал от стыда! Я не мог смотреть ей в глаза! Мы не дождались конца первого действия, сэр... мы встали и ушли... мы были в ужасе, как бы нас там не увидел кто-нибудь из знакомых. Я головы не смел поднять, будто меня самого заставили участвовать в какой-то мерзости.

- Нет, как вам это нравится? - сочувственно молвил Мак-Харг. - Ужасно, правда? Ужас, черт возьми! Ужас! Мерзость! - вдруг выкрикнул он, отвернулся и опять забормотал сквозь судорожно стиснутые зубы: - Это слишком... слишком...

Он вдруг остановился перед Уэббером, перекошенное лицо его пылало, губы кривились, он визгливо засмеялся и опять несколько раз ткнул Джорджа пальцем в бок. Потом пронзительно выкрикнул:

- А ведь он издатель! Он издает книги! К-к-кхи! Видали вы подобное, Джорджи? - Голос его сорвался. Он ткнул костлявым большим пальцем в сторону ошеломленного Стоута, опять визгливо выкрикнул: - О, боже милостливый! Видали вы издателя?! - и снова неистово заметался по комнате.

34. ДВА ПОСЕТИТЕЛЯ

С той самой минуты, как Джордж вошел в эту комнату, он не переставал удивляться, что Мак-Харг принимает столь несообразных и неподходящих посетителей. С первого взгляда ясно было, что Бендиен и Стоут люди не одаренные, не отличаются силой духа, не обладают ни выдающимся умом, ни тонкостью чувств, - нет в них ничего, что могло бы привлечь такого человека, как Мак-Харг. Что же они делают здесь с утра пораньше, как будто они ему и вправду добрые приятели?

Сразу бросалось в глаза, что мингер Бендиен - самый заурядный делец, своего рода голландский Бэббит. Так оно и было: этот смекалистый и прижимистый торговец занимался импортом, постоянно сновал между Англией и Голландией и знал рынок и систему торговли в обеих странах как свои пять пальцев. Эти занятия наложили на него свою печать - душа его очерствела и чувства притупились, как у всех его собратьев во всем мире.

Подмечая признаки, по которым безошибочно можно было определить суть мингера Бендиена, Джордж утвердился во мнении, что складывалось у него за последнее время. Он уже начал понимать: человечество разделяется на расы и племена совсем не так, как нам внушают с юности. Их определяют вовсе не государственные границы и не признаки, установленные хитроумными исследованиями антропологов. Нет, истинные рубежи, разделяющие человечество на части, пересекают все остальные преграды и возникают из несходства в самих душах людей.