Домой возврата нет

Он быстро подошел к Джорджу, приветственно протянув костлявую руку, губы его кривились, обнажая крупные зубы, голова запрокинулась вверх и вбок, выражение лица и свирепое и опасливо беспокойное, и, однако, что-то в нем трогательное, что говорит ясней слов: дух и сердце этого человека жестоко изранены, истерзаны и кровоточат, внутренне он беззащитен, бесконечно уязвим, и жизнь изодрала его в клочья безжалостными когтями. Он сжал и потряс руку Джорджа, а его недоброе лицо воинственно кривилось, точно у драчуна-мальчишки перед стычкой с другим мальчишкой. Всем своим видом он будто говорил: "Ну, ну, давай! Только тронь, и уж я тебе задам, своих не узнаешь!" Но произнес он нечто другое.

- Ах, вы... вы... обезьяна вы этакая! Нет, вы только посмотрите на него! - вдруг пронзительно выкрикнул он, полуобернувшись к тем двоим. Слушайте, вы... кто вам сказал, что вы умеете писать, черт подери? - И тут же мягко, дружески: - Как живете, Джордж? Да входите же, входите!

Все еще сжимая руку Джорджа костлявыми пальцами, Мак-Харг взял его свободной рукой за плечо и повел через всю комнату к двум другим гостям. И вдруг отпустил его, стал в позу, напыжился и пошел разглагольствовать, ни дать ни взять присяжный говорун после плотного обеда:

- Леди и джентльмены! Мне выпало редкое счастье и, смею даже сказать, особая честь представить членам Дамского Артистически-литературно культурного Общества Безмозглых Балаболок нашего высокоуважаемого почетного гостя, автора до того длиннющих и толстенных книг, что читателю их не поднять. Автора, чья литерату-урная мане-ера столь соверше-енна и язык столь бога-ат, что он почти всегда употребляет двадцать одно прилагательное там, где за глаза хватило бы четырех.

Он круто оборвал свою речь, встряхнулся и вдруг судорожно, отрывисто, визгливо засмеялся и костлявым пальцем ткнул Джорджа в бок.

- Как это вам нравится, Джордж? - очень непосредственно, дружелюбно и ласково спросил он. - Похоже, верно? Ведь правда, они так и разговаривают? Недурно, а?

Он явно был доволен разыгранной сценкой.

- Джордж, - продолжал он уже совсем просто и естественно, познакомьтесь с моими друзьями. Вот это мистер Бендиен из Амстердама.

И он подвел Уэббера к тучному немолодому голландцу с багровым лицом; тот сидел у стола по соседству с высокой глиняной кружкой голландского джина, к которому, судя по цвету лица, он успел уже основательно приложиться.

- Леди и джентльмены! - вскричал Мак-Харг и снова стал в позу оратора. - Сейчас вы увидите потрясающее, смертельно опасное, леденящее кровь представление, чудо, которому не было равного в веках! Зрителей пробирает дрожь восторга, волосы встают дыбом едва ли не на всех венчанных головах в Европе и на всех деревянных башках в Амстердаме. Впервые под куполом цирка! Леди и джентльмены, имею честь и удовольствие представить вам мингера [mynheer - господин (голландск.)] Корнелиуса Бендиена, знаменитого голландского артиста! Он изобразит перед вами свой коронный номер: балансирование живым угрем на кончике носа с одновременным заглатыванием подряд, без передышки, трех, - считайте сами! - трех кружек лучшего импортного голландского джина. Разрешите представить: мистер Бендиен, мистер Уэббер... Каково, мальчик, каково? - Мак-Харг опять визгливо засмеялся и ткнул Джорджа пальцем под ребра.

После чего он сказал посуше:

- С мистером Дональдом Стоутом вы, очевидно, встречались. Он мне говорил, что знает вас.

Стоут поглядел из-под густых бровей и важно кивнул.

- Да, я как будто имел честь познакомиться с мистером Уэббером.

И Джордж вспомнил этого человека, хотя видел его только раза два, да и то много лет назад. Стоут был из тех, что не так-то легко забываются.

Бросалось в глаза, что Мак-Харг мучительно взвинчен, издерган, притом его явно раздражало присутствие Стоута. Он резко отвернулся, бормоча: "Это... это уж слишком... слишком..." - и внезапно, совсем другим тоном:

- Ладно, Джордж. Промочите горло. Что будете пить?

- По собственному опыту замечу, - с медлительной важностью начал мистер Стоут, - что с утра самый подходящий напиток (тут он бросил косой многозначительный взгляд из-под косматых бровей)... напиток, достойный джентльмена, если мне позволено так выразиться... это стаканчик сухого хереса. (Именно такой стаканчик он сейчас и держал в руке и, одобрительно поигрывая бровями, понюхал его, чем, кажется, еще сильней взбесил Мак-Харга.) Разрешите мне, - высокопарно возвестил он, - порекомендовать это питье вашему вниманию.

Мак-Харг порывисто зашагал из угла в угол. "Слишком... слишком..." бормотал он. Потом сердито спросил:

- Итак, Джордж? Что будете пить - виски?

Тут счел нужным вмешаться мингер Бендиен. Он поднял свой стакан, уперся свободной рукой в толстое колено и гортанно, торжественно произнес:

- Фам нато фыпить тшину. Пошему фам не попропофать голландский тшин?

Похоже, этот совет тоже раздосадовал Мак-Харга. Он свирепо глянул на Бендиена и порывисто воздел костлявые руки к небесам.

- О господи! - воскликнул он, отвернулся и вновь зашагал из угла в угол, бормоча себе под нос: "Это... это слишком... слишком... слишком..." И вдруг пронзительно, со злостью выкрикнул: - Пускай пьет, что хочет, черт возьми! Валяйте, Джорджи, - отрывисто бросил он. - Пейте, что вам по вкусу. Налейте себе виски. - Он вдруг остановился перед Уэббером, лицо его преобразила проказливая усмешка, губы подергивались, обнажая белые зубы. Нет, это просто замечательно, а, Джорджи? Великолепно, а? К-к-к-кхи! - Он ткнул Уэббера в бок костлявым пальцем и отрывисто, пронзительно, судорожно засмеялся. - Видали вы что-нибудь подобное?

- Признаться, - начал тут мистер Дональд Стоут тоном елейным и в то же время напыщенным, - я еще не читал сочинение нашего юного друга, которое, как мне кажется... (елейность явственно переходила в язвительность) которое, как мне кажется, иные наши знатоки объявили шедевром. В конце концов в наши дни появляется великое множество шедевров, не так ли? Редкая неделя проходит, чтобы я, раскрыв "Таймс", - понятно, я имею в виду лондонский "Таймс", а не его младшего и несколько менее зрелого собрата "Нью-Йорк таймс", - не обнаружил бы, что еще один молодой человек осчастливил нашу литературу еще одним блистательным образцом не-у-вя-даемой прозы!