Страница 109 из 214
Но Джордж явно уже вошел в роль мученика. Он сидел мрачнее тучи, сгорбившись, повесив голову и вцепившись одной рукой в колено, и Рэнди отлично понимал, как и почему на него накатило такое настроение. Прежде всего надо было быть очень наивным человеком, чтобы с самого начала не понимать, как люди отнесутся к некоторым его страницам. Потом, когда пришли первые упрекающие письма, его охватили стыд, смирение и чувство вины перед теми, кому он причинил боль. Однако время шло, обвинения становились все злей, все ядовитей, и тогда ему захотелось дать отпор, защитить себя. Когда же он увидел, что это невозможно, - ведь на его письма, на попытки объясниться люди отвечали новыми угрозами и оскорблениями, - в душе его поднялась горечь. И наконец, так тяжело все это пережив, истерзав себя самыми противоречивыми чувствами, он погрузился в трясину жалости к самому себе.
Сейчас Джордж заговорил о "художнике", который, мол, выплескивает все самомалейшие мелочи умственной в эстетической жизни своего времени. Выходило, будто художник - это совсем особое поразительное, редкостное существо, он живет лишь "красотой" и "правдой" и мыслит столь тонко, что обыкновенный человек попросту неспособен его понять, как дворняге не понять луну, на которую она лает. И потому художник способен "творить" только в том случае, если он постоянно парит в некой заколдованном лесу, в каком-то волшебном мире.
Все это звучало так нелепо, что Рэнди хотелось взять приятеля за шиворот и хорошенько встряхнуть. А досадней всего, что на самом деле Джордж куда лучше всех этих разглагольствований. Сам должен бы знать, какая все это дешевка и фальшь. Наконец Рэнди не выдержал и спокойно сказал:
- Право, Джордж, кому-кому, а тебе уж никак не к лицу разыгрывать раненого фавна.
Но Джордж так увлекся своим бредом, что пропустил слова друга мимо ушей. Он лишь рассеянно буркнул: "А?" - и опять принялся за свое. Всякий "истинный художник", говорил он, обречен, в обществе он всегда отверженный. "Племя непременно изгонит его", таков его удел.
Ну и околесица! Рэнди потерял терпенье.
- Черт побери, Джордж, что с тобой? Что за чушь ты несешь? Ниоткуда тебя не изгнали! Просто ты нажил кой-какие неприятности в родном городе. Пыжишься, произносишь разные громкие слова насчет "красоты" и "правды"! Тьфу! Тогда, черт возьми, перестань обманывать сам себя. Ты что, не понимаешь? Вот она, правда: первый раз в жизни ты чего-то добился в своем деле. Твою книгу хвалили в печати, она хорошо разошлась. У тебя теперь твердая почва под ногами, можешь двигаться дальше. Так откуда же тебя изгнали? Из Либия-хилла тебе пишут угрожающие письма, вот ты и почувствовал себя изгнанником, но, черт возьми, Джордж, ты уже многие годы изгнанник! И притом по своей воле! Ты же сам знаешь, у тебя и в мыслях не было вернуться домой. Но едва нашим захотелось пустить тебе кровь - и ты уговорил себя, будто это они тебя изгнали! А твои рассуждения, будто "красоты" можно достичь, только если сбежишь куда-то от жизни, которую хорошо знаешь, - да разве это правда? Совсем наоборот. Ты же сам двадцать раз мне об этом писал.
- То есть? - угрюмо спросил Джордж.
- Да возьми, к примеру, хоть свою собственную книгу - все, что в ней есть хорошего, написано не потому, что ты сбежал от жизни, а потому, что вошел в нее, сумел понять жизнь, которую хорошо знал, и написать о ней, разве не так?
Джордж молчал. Лицо его, мрачное и злое, понемногу оттаивало, смягчалось, и наконец он поднял глаза и невесело усмехнулся.
- Не знаю, что на меня находит, - сказал он. Покачал головой, словно ему стало стыдно за себя, и засмеялся. - Ты, конечно, прав, - серьезно продолжал он. - Все справедливо. И так оно и должно быть: писать надо о том, что знаешь. О том, чего не знаешь, писать невозможно... Оттого-то меня так и злят некоторые критики, - свирепо прибавил он.
- Это почему же? - спросил Рэнди, довольный, что друг наконец заговорил разумно.
- Да ты и сам знаешь, - сказал тот, - ты же видел рецензии. Кое-кто писал, что моя книга "слишком автобиографическая".
Это было поразительно. У Рэнди еще отдавались в ушах вопли оскорбленных либияхиллцев, а в комнате еще не смолкло эхо несусветных тирад Джорджа в ответ на этот вой, - и вдруг... уж не ослышался ли он? В полнейшем изумлении он сказал:
- Так ведь книга и правда автобиографическая, с этим не поспоришь.
- Да, но не слишком автобиографическая! - убежденно возразил Джордж. Напиши они наоборот - "недостаточно автобиографическая", тогда было бы в самую точку. Вот что мне не удалось. Вот это и правда плохо. - Никаких сомнений, он говорил то, что думал. Лицо его вдруг исказилось от ощущения неудачи, от стыда. - Мой юный герой - бревно, самодовольный болван, завистник, настоящий Дедал - таким я сам изобразил себя в своей книге. И в этом ее слабость. Ну да, я знаю, в книге полно автобиографического, и тех мест, где правда, я не стыжусь, но конек, которого я оседлал, оказался слабоват. Это не настоящая автобиография, теперь-то я это понимаю. И понимаю, почему потерпел неудачу. Потому что ездок не тот. Вот в чем мой промах. Вот тут-то и сказывается все, что я накрутил насчет молодого гения, молодого художника, насчет роли раненого фавна, как ты выразился. Накрутил - и от этого исказился угол зрения. В узких рамках, в самых разных поворотах я вижу остро, тонко, проницательно, в точности улавливаю каждую мелочь на манер Джойса, а вот когда беру шире, картина получается фальшивая, манерная, неистинная. А решает все как раз способность видеть шире.
Он и в самом деле так думал, и это его сокрушило. Рэнди понимал, как он страдает. Но сейчас он, видно, опять ударился в крайности, и опять ему лихо. Если подходить с такой высокой мерой, то все на свете неудачники. И Рэнди сказал:
- Но разве есть на свете совершенство? Кто его достиг, скажи на милость?
- Да очень многие! - нетерпеливо возразил Джордж. - Толстой в "Войне и мире". Шекспир в "Короле Лире". Марк Твен в первой части "Жизни на Миссисипи". То есть, разумеется, совершенства и они не достигли, это никому не удается. Но они промахнулись, стреляя в правильном направлении: они выстрелили чуть дальше, но их не калечило тщеславие, не сковывала проклятая застенчивость. Вот что ведет к неудаче. Вот на чем я споткнулся.