Домой возврата нет

И начал извиняться - вот, мол, в комнате такой холод, и звонок, мол, застал его еще в постели, пускай Рэнди пока не снимает пальто - чуть погодя станет потеплей. Потом исчез за дверью, чем-то там загремел, с шумом отвернул кран и вернулся с полным кофейником воды. Воду он вылил в трубу радиатора под окном. Покончив с этим, опустился на четвереньки, пригнулся, заглянул куда-то вниз, затем чиркнул спичкой и повернул какой-то вентиль. Громко вспыхнуло пламя, и очень скоро в трубах зашумела и забулькала вода.

- Газовое отопление, - сказал Джордж, неуклюже поднимаясь. - Это здесь хуже всего, когда подолгу сижу работаю, у меня голова разбаливается.

Рэнди тем временем огляделся. Комната - верней, две большие комнаты, но скользящие двери между ними сейчас были раздвинуты, - казалась огромной, точно сарай. Окна с одной стороны выходили на улицу, с другой, за унылыми оградами каких-то задворок, виднелся еще ряд домов. И все в этих стенах было какое-то отжившее, ясно чувствовалось: кто-то провел здесь весь свой век и что-то кончилось здесь бесповоротно, возврата нет и не будет. И дело не только в том, какой тут беспорядок, - повсюду раскиданы книги, громоздятся кипы рукописей, валяются носки, рубашки, воротнички, старые башмаки, скомканные, вывернутые наизнанку брюки. И даже не в том, что на столе, где сам черт ногу сломит, такое там творится - в грязной чашке и в блюдце полно размокших в спитом кофе окурков. Просто из всего этого уже ушла жизнь, - со всем этим уже покончено, все холодное, отжившее, исчерпанное, как эта грязная чашка и выдохшиеся окурки.

И среди этого унылого опустошения жил сейчас Джордж, мучительно подавленный ощущением быстротечности зря уходящего времени. Рэнди понимал, что застал его на перепутье, в тот тяжкий для писателя час, когда он находится между двумя книгами. С одной уже покончено, а всерьез взяться за другую он еще не готов. Весь он в неистовом, но пока бесплодном брожении. И не только потому, что постепенно в нем зреет следующая книга. Рэнди понимал, что прием, оказанный первой книге Джорджа, свирепость, с какой обрушился на него Либия-хилл, сознание, что он не просто написал книгу, но разом оборвал узы дружбы и нежности, соединяющие человека с родным домом, - все это сбило Джорджа с толку, совсем ошеломило, и он оказался втянутым в водоворот противоречий, которые сам же и породил. Он не готов взяться за новую работу, ибо силы его пока еще поглощены и истощены всем тем, что последовало за бурей, которую вызвала первая книга.

И ко всему, оглядывая комнату и подмечая множество мелочей, которые еще увеличивали царивший здесь беспорядок, он углядел в пыльном углу маленький зеленый халатик или фартучек, весь смятый, словно его зашвырнули сюда безрадостно и бесповоротно, а рядом одинокий, сплюснутый и запачканный маленький ботик. Покрывавший их слой пыли показывал, что они валяются вот так уже не первый месяц. То были лишь горькие призраки, и Рэнди понял: что-то навсегда ушло из этой комнаты, и Джордж поставил на этом крест.

Рэнди видел, каково сейчас Джорджу, чувствовал, что любой решительный шаг будет ему на пользу. И потому сказал:

- Какого черта, Джордж, подхватись-ка и съезжай отсюда! Ты здесь со всеми делами покончил, это все уже позади, а что осталось, можно уладить за день-другой. Так что возьми себя в руки и выметайся отсюда. Переезжай в другое место, куда угодно, доставь себе такое удовольствие: проснешься утром - и ничего этого не увидишь.

- Знаю, - сказал Джордж, подошел к продавленной кушетке, откинул в сторону явно несвежие простыни и устало сел. - Я уже думал об этом.

Рэнди не стал настаивать. Понимал - толку не будет. Надо, чтобы Джордж сам к этому пришел, когда почувствует, что настало время.

Джордж побрился, оделся, и они отправились завтракать. Потом вернулись и проговорили все утро, пока их не прервал телефонный звонок.

Джордж снял трубку. По доносящимся из нее звукам Рэнди понял, что звонит женщина, что она словоохотлива и, несомненно, южанка. Какое-то время Джордж отделывался вежливыми банальностями:

- Ну что ж, прекрасно... Мне, право, очень приятно... Это так мило с вашей стороны... Ну что ж, я рад, что вы позвонили. Пожалуйста, кланяйтесь им всем от меня. - Потом он умолк, весь обратился в слух, лицо у него стало напряженное, и Рэнди понял: разговор перешел в иное русло. Потом Джордж медленно, озадаченно произнес: - Вот оно что?.. Он так и сказал?.. - И потом как-то неопределенно: - Что ж, это очень мило с его стороны... Да, я не забуду... Благодарю вас... Всего хорошего.

Он повесил трубку и устало ухмыльнулся.

- Еще одна из этих самых Я-позвонила-просто-чтоб-сказать-я-прочла-все от-доски-до-доски-и-по-моему-это-просто-блеск, - сказал он. - Еще одна дамочка с Юга. - Сам того не замечая, он с каждым словом все явственней передразнивал елейные интонации определенного типа южанок, чей язык одновременно источает и патоку и яд: - "Нет, че-эстное сло-ово, мы все та-ак вами гордимся! Я пря-амо вся обмира-аю! Ничего подобного я в жизни не читала! Нет, че-эстное слово! Да мне и не сни-илось, что можно так чуде-эсно писать!"

- Но неужели тебе это ни чуточки не приятно? - спросил Рэнди. - Может, это и грубая лесть, а все-таки, наверно, кой-какое удовлетворение.

- Господи! - устало произнес Джордж и снова тяжело опустился на кушетку. - Если б ты только знал! Это ж только одна из тысячи! Да ведь он, - Джордж ткнул большим пальцем в сторону телефона, - поет эту песенку уже который месяц! Я знаю их всех как облупленных... Я их разложил по полочкам! С первого же слова по тону узнаю, кто относится к типу "В", а кто из группы "X".

- Итак, писатель уже начинает уставать? Едва отведал славы, и она уже ему прискучила?

- Слава? - с отвращением. - Это не слава... это просто гнусная погоня за модой.

- Так, по-твоему, эта женщина не искренне тобой восхищалась?

- О да, очень искренне, прямо как ворона, когда расклевывает падаль. Теперь она пойдет всем хвастать, что разговаривала со мной, и уж так меня распишет... всем старым каргам в городе на полгода хватит пищи для сплетен.

Это звучало так неразумно, так несправедливо, что Рэнди поспешил его перебить: