Страница 50 из 105
– Как бы чего не вышло у них! Не ночевала она тогда, понимаешь? И, может, не раз. Не знаю. Получается, я не уследила.
– Ты про Серёжу моего? Нормальный парень, не беспокойся.
– Нет, я про Егора Молчанова.
– Немца сын который?
– Иван Михалыча. Какой же он немец?
– Ну не совсем немец – сын Полины и немца. Офицера какого-то. Стояли в деревне в сорок первом, сорок втором.
– Это Польки Смолиной-то? Помню, что-то рассказывали в детстве.
– Да, её. Она ж понесла от немца, потом их подо Ржевом согнали, они снег ели, да погода испортилась – вот и померли все. Из деревни только двое выжили. Да как же ты не знаешь? Твой же с ним приятельствовал.
– До седин дожил, а так и не понял, над чем можно смеяться, а где промолчать лучше. Не рассказывай мне ничего. Не хочу слышать! Это ты бобылём живешь: ни плетей, ни детей. Из родственников вон – только Сергей, племянник. А у меня дочь и внучка совсем ещё зелёная. Как представлю… хоть день такой жизни! В последнее время даже новости не смотрю. Боюсь, скажут, поссорился кто-то с кем-то, идея превосходства в голову засела, жить других решили научить или бога не поделили. У нас в метро молодые девки себя живьём взрывают. Им бы жить да с детьми нянчиться. Не понимаю я всего этого. Вот и бояться стала.
– Ладно, не буду. Так вот, Михаил всю оставшуюся войну прошёл в штрафбате. Не знаю уж как, но разыскал ребёнка и вернулся. Постепенно построил деревню, как его знаменитый прапрапрадед.
– Как же его найти можно было?
– Так Молчанов и дали фамилию – думали, он один из Молчановки остался, да и деревни уж не было. Он сначала по лесам ходил, а после в город перебрался и там встретил кого-то из местных – тот ему и рассказал, как дело было. Он в ближайшую медсанчасть – нет таких, а в третьей нашёл Молчанова. Да вспомни: разве не похож?
– Да вроде похож, а может, и нет. Давно я Ивана молодого видела…
– У меня фотографии кое-какие есть.
– После посмотрю – с ним-то что?
– Стал воспитывать его, сам уже никогда не женился. Молчаливый, – Кузьмич улыбнулся, но, подчинившись серьёзному взгляду бабушки, постарался так же серьёзно продолжить: – суровый мужик стал, работал всегда да пил иногда, когда раны болели. Только деревню на полкилометра перенести пришлось, завалы много позже разобрали. Не до них поначалу было. У Никанора должны быть фотографии, письма; ещё он вырезки из газет собирал, да и от себя что-то записывал. Погляди по шкафам.
– Любитель ты поязвить – смотри, а то наливку отберу! Ох, и достали вы меня со своими наливками! Один полвека пил – ушёл. Теперь сосед повадился. Давай, топай домой.
– Так ты бумаги-то глянь – интересно ведь. В музей снесём. Всё-таки память о наших местах.
– Я и без тебя также поищу и отнесу, если надо будет. Иди уже, – бабушка приподнялась в намерении проводить Кузьмича, но остановилась. – Хотя постой. Получается, Егор не свою фамилию носит?
– Верно, Смолин он, как его мама – Поля. Ну, или немец, там уж не знаю, какая у него была фамилия. А Михаил, которого Егор дедом считает, и который деревню возродил, не родня ему. У них вроде с Полей что-то складывалось, да война помешала.
– Егор в курсе?
– Кто ж его знает – поди спроси. Об этом я да Никанор знали. Мы не распространялись.
Сосед ушёл, и бабушка позвонила Ульяне.
– Внученька, как ты?
– Привет, бабуль, нормально, только всю дорогу тошнило, как нашего Мурзика, когда он на даче чего-то наелся.
– Да? Ты осторожнее там! Как вообще себя чувствуешь?
– Да говорю: нормально. А как я должна себя чувствовать?
– Ну, устала хотя бы. Всю ночь, наверное, не спала.
– Да куда уставать – дело молодое, – передразнила Ульяна.