Страница 46 из 105
Он полз и не боялся. Воевал по инерции от того первого чувства несправедливости, когда немцы захватили его деревню, потом из мести, когда узнал про Полю, а сейчас осторожно продвигался вперёд и был готов убивать – без мыслей, просто так. И у него снова получилось: он первым подобрался к доту на близкое расстояние, где не достанут пули из высоких бойниц. Оставалось правильно использовать гранату. Он подполз ещё ближе, дёрнул запал и встал в полный рост левым плечом вперёд. Кинул гранату и упал, накрыв голову руками. Раздался гулкий взрыв, и пулемёт умолк. Поначалу стало непривычно. Три дня его трескотни неотъемлемо вписались в военные будни.
Пришлось пролежать несколько часов, пока подошли наши и захватили немецкое укрепление. Михаила даже не похвалили. Из роты осталось не более десяти человек, и его направили в другую часть, чтобы пополнить такое же недостающее по составу штрафное соединение.
Во время передышек Михаил всегда думал о Поле. Он был зол на себя, что сдался командирам, а не сбежал с ней. Надо было попытаться уйти по лесам туда, где нет войны, и жить вместе до смерти, естественный приход которой по-человечески оправдан, в противовес взаимному истреблению, в котором ему приходилось ежедневно участвовать. Нужно было хотя бы попробовать. Он слышал, что его воинская часть будет проходить мимо родной Молчановки, и надеялся сбежать, чтобы осуществить задумку. Михаил не знал, что Поля в концентрационном лагере подо Ржевом.
Она лежала во втором ряду – самом тёплом, – и это было главное. Почти не тяжело: пленные в несколько раз были легче тех немцев в деревне. Поля смертельно устала от войны, родов, людей и всего того, что ей смогла предложить судьба. Но было одно желание, которое ей казалось важным и осталось невыполненным. Она переползла на верхний ряд и в мартовский свежий морозный воздух, словно обращаясь к кому-то, заговорила:
– Скажи им, слышишь: не думала я, что такая жизнь мне достанется. Какие картины я себе рисовала – ведь натурально за мной парни увивались, как увидят, так и идут. Я же догадывалась. И работать была горазда. Эх, как зажили бы. Да не сдалась я, не сдалась. Мало ли чем я занималась, я ж не сразу поняла, что такое вообще на земле может случиться, а когда сообразила, уже было поздно. Стучусь к своим, а они в лицо плюют. Как только немцы надо мной не издевались, – начала рассказывать девушка, не стесняясь подробностей, сумбурно, сбивчиво, но честно и искренне. Делилась всем: что чувствовала, как терпела, чего всегда боялась, к чему привыкла, от чего до сих пор противно.
– Не бывает такого, в бреду она, – послышался глухой голос из нижнего ряда. – Не бывает.
– С кем она разговаривает? – спросил другой пленный.
– Со своей жизнью, – предположил кто-то.
– И воля моя куда-то делась, – продолжила Поля. – Понимаю: убить себя надо, но не могу, живу зачем-то день за днём. Вот ведь человек – всегда за жизнь держится. Потом зачала и почувствовала, что тут уж всё сделаю, тут им меня не сломить. И самое трудное – поговорить не с кем. Бабушка только, но жалела я её, как могла. И вот тогда я решила: будет жить он, ребёнок мой. Не подведёшь чутьё материнское. Смерть вокруг, а он пусть живёт. Хотя бы день глотнёт этого лучшего во всём мире воздуха – нашего, волжского, деревенского. Где он теперь, ребёночек мой единственный? – она глубоко вздохнула и скоро продолжила: – Ты ещё слышишь меня? Только не молчи. Скажи всем, что я не предавала никого, даже себя, и всё-таки сделала, что хотела. Слышишь? Это я победила, я, а не они. Пойми.
И со всех сторон от тех, кто мог говорить, послышались слова заверения и поддержки.