Констанция

Господин Бливиллис хоть и разрешал выходить из своего дома, но оставаться за пределами двора можно было не более суток. Что случалось с людьми в противном случае, Констанция не знала.

Да и не хотела знать. Ей нравилось оставаться в полном неведении, не знать ни о чем и ни о ком и не переживать по пустякам. Наверное, остальные отдыхающие рассуждали точно так же, ибо с лишними вопросами никогда не привязывались.

Двери приветливо распахнулись и девочка вошла. Ее опять встретил этот мрачный интерьер, поэтому девочка сейчас же поспешила в столовую.

Вечером столовая выглядела все так же свежо и чисто, даже при искусственном освещении.

За окном исчезало солнце, на целую ночь уходило под землю.

Констанция до боли в глазах смотрела на закат и вновь о чем-то думала.

Чуть позже будет ужин.

Народ уже потихоньку скапливался за столом и постепенно зал наполнялся шумом. Шум, даже когда комната была полностью заполнена людьми, никогда не перерастал в крики или вопли.

Здесь было во всех смыслах спокойно и уютно.

Люди принимали позицию друг друга и говорили учтиво, стараясь не задевать за живое. Может быть, конкретно в этой комнате, всегда была утопия в том самом чистом и непорочном виде, в каком ее описывают мечтатели. Хотелось бы в это верить.

«Где же ест хозяин, если не здесь?» — подумала Констанция, усаживаясь за свое привычное место.

У себя в кабинете? Может, за одной из сотен дверей есть персональная столовая?

Интерес каким-то странным образом стал заполнять ее.

А может, он ест здесь, когда никого нет? А что, если он не ест вообще?

Ронк говорила, что он само воплощение боли. Что, если он ей питается так же, как и Констанция?

— Сегодня произошла какая-то странная ситуация, говорят, — вдруг сквозь поток голосов отчетливо послышался голос какой-то девушки.

— Да, та счастливая девушка, которая сегодня стала обладательницей счастливого конца, вдруг узнала от господина Бливиллиса о том, что к ее «выздоровлению» он не имеет никакого отношения, — сказал сидящий по другую сторону стола мужчина.

— Но, кто же тогда это сделал? — спросила еще одна женщина.

— Не знаю. Может быть, прошло само.

— Да ну. Семь лет мучиться, чтобы в один день, в один миг вся боль исчезла — бред!

Констанция чуть не вздохнула и чуть не подавилась.

— Для кого как. Моя дочь справилась с влюбленностью довольно быстро.

— Да, но здесь речь идет уже не о влюбленности. Она любила его семь лет!

— Любые чувства могут рано или поздно исчезнуть.

— Но не в один миг.

— Что за глупый спор мы устраиваем? Ясно одно, это был не Долор.

— Но кто?

— Неизвестно.

На некоторое время все замолчали. Констанция не любила эту комнату только из-за того, что в ней происходили такие разговоры. Все-таки, иногда они действительно задевали за живое.

— Я бы отдала все на свете, лишь бы этот неизвестный отнял у меня боль, — с горечью сказала какая-то дама.

«Тогда отдайте Фреду жизнь», — с раздражением подумала Констанция.

Какой смысл говорить такие пафосные речи? Она же не сможет дать ничего из того, чего хотела пожелать бы Констанция.

Жизнь Фреда стояла на первом месте в ее списке. Немного далее жило желание уничтожить боль и создать настоящую утопию, ну а в самом конце были ее собственные потребности, которые она, конечно же, могла бы подавить и сама.

— Я тоже не прочь был бы отдать что-нибудь взамен за такую помощь, — сказал мужчина.

«Этот будет уже скромнее», — заключила девочка удовлетворенно.

— Все были бы не прочь, — задумчиво изрекла старушка, сидящая напротив Констанции.

«Все так нуждаются во мне, — девочка окончательно растаяла. — Тогда я попробую помочь хоть кому-нибудь».

Чтобы боль прошла быстрее, нужно было всего лишь вздохнуть раньше, чем она выветриться. Констанция сделала так однажды и в итоге чуть не умерла от дикой боли, пронзившей ее тело. Стоит лишь потерпеть ради этих людей.

«Сомневаюсь, что господин Бливиллис их действительно лечит», — подумала девочка, выходя из столовой.

Ей уже окончательно разонравился этот хозяин. Он держит здесь людей, которые годами мучаются от боли и все ради чего? Что бы почувствовать себя Богом и издеваться над ними.

Он просто не знает, что на самом деле эта роль принадлежит лишь Дьяволу.

Но может, он делает это ради собственной подпитки? Констанция лишь пешка, односторонне владеющая тем даром, который в Бливиллисе был с рождения.

Девочка вспомнила смутные очертания его лица — по-настоящему аристократичная внешность и речь.

И всем было плевать, чем были его внутренности. И хоть лицо его было прекрасно, и мысли его были душевны, — но нутро, увы, порождало за собой только гниль.

«Я вылечу их. Всех до единого», — решила Констанция.

Она дошла до своей комнаты и остановилась.

Так ли нужно это ей самой? У нее своих проблем хватает, так зачем ей губить себя ради тех, кого она никогда больше не встретит?

Плевать.

Погубит себя, возможно, умрет, но сделает хоть что-то полезное для людей.

Констанция вошла. Ее комната по-прежнему никак не поменялась.

Девочка зажмурилась и сев на кровать, вздохнула.

Воздух проник в ее легкие, выбивая из нее последние силы и опрокидывая ее тело на кровать.

Боль.

Ее конечности словно сковало цепями. Она не чувствовала ни рук, ни ног, ни даже головы. Все это было словно не ее. Они лежали отдельно от нее, поломанные, ненужные.

Внутри происходило что-то ужасное. Все раздирало от боли, легкие горели и ныли, покалывали и щипали. Желудок словно лопнул, а потом опять воссоединился, чтобы лопнуть вновь.

Кости растягивались и трескались, ломались и стягивались, нещадно вопили о своей беспомощности.

Констанция корчилась, пытаясь закричать, но голосовые связки словно вырезал кто-то невидимым ножом и выкинул в мусоропровод.