Страница 6 из 228
Сейчас, пожалуй, ей было бы даже приятно с ним повидаться. Впрочем, на похороны отца он не прилетел, и по разговорам матери с другими родственниками Гвендолин поняла, что страшная и неожиданная новость вогнала его в тяжелейший и долгий запой. После он звонил матери, говорил с ней долго, то разражаясь проклятьями и сетуя, то обещая любую поддержку, только стоит ему намекнуть — и все будет. С тех пор вестей от него не было, — до этого приглашения для Гвен на море — но от кого оно последовало, было все так же непонятно. Хотя Гвендолин все больше казалось, что ее визит был инициирован теткой, и оставалось лишь гадать, что за мотивы заставили ее это сделать. В любом случае, в сложившейся ситуации друзей у нее здесь не было.
Похоже, с наименьшей враждебностью к Гвен относился изуродованный телохранитель. Бонна младших детей шпыняла ее, чувствуя скрытую неприязнь хозяйки к племяннице, а ее подопечные, хоть и не походившие по характеру на «звездного» братца, были милы, но погоды не делали. Вот и оставалось сидеть в позе лотоса и ждать, когда же пройдет эта напасть. Если вообще пройдет. Подсознательно Гвендолин чувствовала, что вся эта затея с отпуском нужна для того, чтобы семейство тетки с ней познакомилось и, возможно, впоследствии взяло ее к себе. Было ли это «благотворительностью» со стороны этой семьи или тайным сговором с матерью — неизвестно, но в любом случае радости от такого предположения Гвен не было никакой. Были досада, горечь, унизительное ощущение зависимости и несвободы.
На долю Гвендолин приходилась часть наследства от отца: его капитал и вложения были в руках посредников, управлялись адвокатами и ждали своего часа — момента, когда дети войдут в возраст и приобретут профессию. Таковы были условия завещания. Так что кажущаяся «благотворительность» могла быть обычной ширмой, прикрывающей корысть. Все это было до тошноты противно, думать об этом не хотелось. Но до решения вопросов подобного рода была еще уйма времени…
А пока — вот она тут, в море, в трусах стоит, красная как помидор. Гвен чувствовала, как от мысли о том, что ее купание наблюдал здоровенный, страшенный мужик, горит влажное лицо, и даже ветерок был не в силах его охладить. А она даже не знает, когда он уйдет с берега (если вообще уйдет) и не сделает ли он чего. А если вдруг захочет сделать, то нет человека на земле, что смог бы за нее заступиться.
К тому же, единственным в этом доме, кто за нее вообще заступался, был именно он, Динго. Он не дал одним приятным вечерком обкуренному Рою прижечь ей плечо окурком самокрутки. Дотащил ее до гостиницы в тот единственный раз, когда она напилась с компанией кузена.
На следующий день после сабантуя тетка обдала ее презрением и намекнула, что отошлет ее домой, если она будет так дурно себя вести и — о, боги! — совращать Роя с пути истинного. Гвен напоила компания избранных «золотых дружков» Роя и, дойдя до кондиции, эти товарищи всерьез собрались «проверить все ее плоскости» и «так ли рыже у нее в трусах» — это она смутно помнила.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, не оставь тетка тогда телохранителя дома. Сама Сесили ушла на благотворительный вечер местных пожилых дам-попечительниц. Этот выход в свет показался ей неопасным, и она взяла с собой младших детей, гувернантку и шофера. Телохранитель Динго остался дома.
«С такой рожей нельзя к благотворительницам, — люди тебя увидят и расхотят жертвовать деньги… — прокомментировал Рой. — Разве только что жалость поборет отвращение». Динго никак не отреагировал на это заявление, а Гвен стало мучительно стыдно такое слушать, — она не знала, какое надо в таких случаях делать лицо и как себя вести. Защищать Динго было глупо, но при его общей брутальности Гвендолин почему-то он казался странно уязвимым. Тем паче, ответить он не мог, не потеряв при этом место. Где же она, граница терпения, силой удерживаемая доводами рассудка и расчетом?
Воспользовавшись отсутствием матери, Рой обзвонил приятелей и организовал оргию на пляже. Обстановку слегка подпортило то, что обещавшиеся девочки не пришли, а новых выискивать было поздно, поэтому взоры мальчишек обратились на Гвен. Поначалу все шло гладко, и глупенькая Гвендолин не заподозрила подвоха. Пить она не умела, делала это крайне редко. Впрочем, одно дело было распить бутылку вина за шоколадкой в компании подружек, а совсем другое — пить крепкое, пить быстро и почти не закусывая. Едой Рой не озаботился — ему важно было догнаться, иначе было слишком скучно и чинно, как на званых вечерах в стиле Сесили. Хотелось шума, хотелось запрещенного, неизведанного прежде, с каждой рюмкой барьеры недозволенности кренились все больше, пока вовсе не рухнули.
С того момента атмосфера начала накаляться, и Гвен, пьяненькая, уже с трудом понимающая диспозицию, но все же, как животное, издалека чующее грозу, смутно ощутила, что шутки и намеки приобретают иной характер и становятся все менее завуалированными. На нее одну приходилось восемь дошедших до соответствующей кондиции мальчишек… уже не мальчишек, в общем-то, а юношей, здоровых и высоких. И все они, как один, были пьяны, обкурены, а глумление над ее фигурой и повадками, идущее, по большей части, от Роя, распаляло их еще больше. Кузен уже накушался и ему хотелось зрелищ. Потом Гвен пришло в голову, что он и не стал бы участвовать в чем бы то ни было. Ему больше нравилась роль демиурга, кукловода, — нравилось вершить мерзости чужими руками и наблюдать за этим.