Страница 107 из 147
В том, что Ксюша - девочка без комплексов еще в большей степени, чем Элька, Гребешок не сомневался. Повода для таких сомнений не было, да и разубеждать в этом экс-лейтенанта милиции "афророссиянка" не собиралась. Это самое слово, "афророссиянка", оказывается, было записано в Ксюшином российском паспорте, там, где указывают национальность. Из какой именно страны прибыл тот самый африканец, который был виновником Ксюшиного рождения, никто не знал, даже ныне покойная мамаша, а писать в графе национальность "русская" паспортистам было как-то неловко, вот они и думали довольно долго. Конечно, Ксюша никакого другого языка, кроме русского, не знала (во всяком случае, до той поры, пока не занялась проституцией), но у любого мента, которому был бы предъявлен паспорт на имя Щаповой Ксении Николаевны, 1973 года рождения, русской, возникли бы серьезные сомнения при взгляде на физиономию хозяйки этого документа. С другой стороны, написать "негритянка" означало то же самое, что написать "белая". Начальник паспортного стола увидел в газете "Правда" слово "афроамериканец" и повелел паспортистке засандалить в графе "национальность" эту самую "афророссиянку".
Ксюше было по фигу, каково ее официальное название. Цвет кожи это все равно не могло поменять. Расизма в СССР вроде бы и не было, но у многих при взгляде на нее лица неприятно менялись. Живи она в нормальной семье и вращайся в среде обычных детей, наверно, было бы ей туго. Дразнили бы, сторонились, брезгливо морщились, сидя за одной партой. Но поскольку мамаша у нее то и дело либо садилась в тюрьму, либо лечилась от алкоголизма, Ксюша большую часть жизни провела в детдомах и интернатах. Это была не сахарная жизнь, но когда всех одинаково наряжают, кормят одним и тем же по одинаковым негустым нормам, кладут спать в одно и то же время в одни и те же койки, ругают одними и теми же словами, то и все остальные отличия как-то стираются. Детдома и интернаты Ксюшке попадались не самые плохие, и она там чувствовала себя намного лучше, чем в те редкие периоды, когда мать приходила из заключения. Особенно ей доставалось, пока маленькая была. Потом, когда Ксюшка выросла, а мать здоровье пропила, стало проще.
Конечно, в советские времена КГБ не оставил бы девчонку без внимания. Нашли бы ей дело, обучили бы нужному языку и отправили бы секретаршей к какому-нибудь чернокожему лидеру африканского национально-освободительного движения, чтобы она потом помаленьку информировала соответствующие органы, стоит ли этого лидера кормить и не продался ли он, скажем, китайцам. Но, увы, Ксюшке не повезло. Поступив после восьмилетки в ПТУ, она окончила его только в 1991 году, когда всем стало не до Африки.
Про то, как Ксюша овладела своей нынешней специальностью, она Гребешку не рассказывала. Не потому, что стеснялась, а потому, что это было неинтересно и несмешно. Зато рассказала, как путешествовала по миру: побывала и в Германии, и в Дании, и в Голландии, и в Греции, и в Турции. Даже на Тайвань как-то залетела. В Африку, правда, так и не попала, потому что там и без нее таких до фига. Америку (хоть Северную, хоть Латинскую) тоже не особо удивишь. Да и в Европе, в общем, уже понаехало всяких. Но все-таки такого, чтобы русская и черная, там редко видели, поэтому спрос на нее был повышенный и заработала она неплохо. С Элькой они еще в Питере подружились и в Германии вместе вкалывали.
От Гребешка особых откровений относительно его нынешней работы не потребовалось. Но зато он мог порассказать кое-что об истории деревни Конец, в которой некогда жили предки афророссиянки. Конечно, Гребешок тут и сам в последние годы бывал нечасто, но в детстве приезжал каждый год. Поэтому он помнил, в какой избе кто жил и почему в одной живут, а в другой уже никого нет. Ксюша попросила рассказать, какой была ее бабушка Дарья Петровна. Гребешок Дарью Петровну помнил не очень, но кое-что подсобрал в памяти, а остальное сам придумал. Получился образ нежной и доброй бабули, святой по жизни. Конечно, Гребешку, как парню с высшим гуманитарным образованием - юрист все-таки дипломированный! - создать этот положительный персонаж удалось без труда, но к реальности он имел, видимо, не самое близкое отношение.
- Что ж она, падла такая, меня к себе не забрала? - резонно спросила Ксюша.
- Не знаю, - пожал плечами Гребешок, - может, мать твоя не разрешала?
- Ладно тебе... - отмахнулась Ксюша. - Мать за эти годы на воле так мало побывала, что бабка могла и без нее взять. Знаю я, почему. Потому что стыдно было чернушку сюда привозить, соседям показывать. Никем я для нее не была. Ни внучкой, ни ребенком, ни вообще человеком. А ты мне сказки плетешь, утешаешь... Но я не в обиде. Ты хороший парень. Мишка, хотя и бандит, по-моему.
- Давай не будем о спорте? - предложил Гребешок. - Я о твоем хобби тоже молчу.
- Не будем. А о чем будем?
Гребешок хотел сказать: "О любви", но постеснялся. Промолчал.
Они прошли всю деревню. Улица закончилась, упершись в изгороди из жердей, ограждавших два соседских огорода - здесь их называли садками. Никаких деревьев в этих садках не было, а росла картошка. Между изгородями, по меже шла узкая тропинка в сторону мрачного, темного леса. Он был совсем недалеко кусты начинались метрах в тридцати от огородов.
- Вот почему эта деревня называется Конец, - догадалась Ксюша, - тут конец дороги, конец пути.
- Тропка-то еще есть. Не забоишься в лес ночью?
- Лес не город, чего тут бояться?
- Волков, кабанов. Тут и медведь, говорят, появлялся.
- По-моему, все зверье сейчас от людей разбегается. Кроме крыс и тараканов. Только я не пойму, зачем тебя в лес тянет?
- Так, прогуляться...
- Понятно. А я-то думала, что ты мне потрахаться предложишь. Хотела сказать, что в доме удобнее.
- Издеваешься?
- Ни чуточки. Мы с Элькой вообще-то за этим гулять отправились. Она вас еще днем приметила. Других нет. Не пилить же за семь километров в Воронцово, когда тут все рядом.
- Знаешь, - сознался Гребешок, - мы сегодня на это дело не настроены. Вторую ночь не спим. Может, даже третью. И днем не очень отсыпались. А погулять вышли, чтобы нервы успокоить. И насчет леса я просто так, для понта сказал. Пошли по домам?