Страница 124 из 154
Мила не пошла ни в буфет, ни бродить по фойе, она вернулась в зал, устроилась в ложе, положила на стул рядом с собой цветы и стала ждать. Хорошо, что место ее не в партере — за белой балюстрадой бельэтажа Мила чувствовала себя защищенной. Ожидание не было бесцельным, она прислушивалась к залу филармонии. Нет, не к звукам, к иной вибрации, что наполняла его. Здесь каждый вечер играют разные люди и слушать приходят тоже разные. Они не знают друг друга, зато знают музыку, соединяются в ней. Мила не так много записей видела, где Вадим играл в этом зале, чаще Лиманский выступал за границей. Но место его работы было здесь, в анкетах в ЗАГСе он написал «солист Санкт-Петербургской филармонии», так Мила и узнала, где работает ее муж. Она вновь дотронулась до жемчужин. Уже скоро Вадик выйдет.
— Удобно вам здесь? — отвлек Милу вопрос билетера. — Вы можете на любое место садиться, в ложе никого не будет. А солиста лучше всего видно с бокового левого. Что за красота! — оценила она букет. — Если что-то понадобится — я тут поблизости. Эрнст Анатольевич велел присмотреть и подсказать вам все.
— Спасибо! — Мила была тронута этим. Она прекрасно помнила свадебный марш Мендельсона: оркестр играл, а они с Вадиком стояли в этой ложе. Только вчера все было.
Мила скользила взглядом по залу, наверху в стрельчатых арках полукруглые окна. Красиво. А люстры… И за колонной елка! Новый год сегодня, праздник. Бесконечно долгий вечер до того, как можно будет остаться вдвоем. Мила хотела бы к Вадиму, но нельзя, он занят. Скрипачи вышли из уже знакомой Миле двери, положили инструменты на зачехленный рояль встали в кружок, переговаривались о чем-то. Вадик пойдет с другой стороны, наверно. Мила все равно следила за выходом, вдруг хоть выглянет из-за полога. Что она как маленькая! Не будет Вадим ходить туда-сюда. Волнуется? А она-то за него как! Одно дело — в записи смотреть, другое — здесь, в зале. Стоило подумать, что он сейчас выйдет туда, к роялю, и сердце замирало. Инструмент стоял среди стульев и пюпитров, черное крыло раскрыто вверх. Красиво! И страшно…
Дали первый звонок, зал начал заполняться людьми. К третьему звонку свободных мест не осталось. В ложах за стульями люди стояли. Там, где сидела Мила — нет, ее ложа была отгорожена от основной части зала такой же белой балюстрадой. И билетер стерегла около ограждения. Чтобы не просочились за сцену посторонние? Мила не знала здешних порядков.
Музыканты заняли свои места в оркестре. Зал наполнился звуками, но это еще не музыка была, разноголосие. Мила привыкла слышать такое на записи. Потом все они потянут одинаковое.
По трансляции предупредили о запрете записи и съемки. Потом вышла ведущая, ей похлопали не очень дружно. Зато после объявления фамилий исполнителей новый всплеск аплодисментов был радостно-активным.
И вот… Вадим! Да, с противоположной стороны появился, прошел к инструменту. За ним вышел Мараджанов, поднялся на дирижерское место, приготовился. Сердце у Милы часто забилось от волнения. Показалось, что Вадик на нее посмотрел. Она не видела его рук, зато хорошо лицо. Оно преобразилось, когда зазвучала музыка. Еще не рояль, а оркестр. Музыка забирала Милу в себя. Вот и Вадик заиграл, Мила с трудом сдержала слезы. Она слушала, слушала, слушала… смотрела на него. Вадим говорил с Богом! Говорил об их любви. И вот все? Так быстро! Мила, наверно, и дышать забыла. Вот Вадим поклонился, еще и еще, ушел, вернулся. Оркестр остался на местах. Вадик снова кланяется, теперь один, без дирижера. Мила, как и все, хлопала. Аплодисменты не смолкали, Вадиму дарили цветы. Букет! Она забыла… И как теперь отдать ему? Из ложи в партер не выйти, бежать далеко. А Вадим опять сел за рояль. Заиграл красивую, но безнадежно печальную вещь. О чем он так грустит, все же хорошо? Сердце разрывается от жалости… Он уедет завтра — вот о чем, Мила поняла. Лиманский закончил, дрожание струн истаяло, зал снова наполнился плесканием сотен рук. Мила взяла цветы, вышла из ложи, она хотела побежать вокруг, но билетер остановила.
— Куда вы?
— Цветы! Это для Вадима… Может быть, вы передадите? — Мила вспомнила, что билетеры выносят букеты на сцену.
— Зачем же я? Идите сами, вот сюда, сюда.
Мила и опомниться не успела, как билетер подвела ее к краю сцены. Впереди был рояль. И там Вадик. Но как туда пойти?! Он смотрел в ложу, а Милу не видел, она стояла за елкой.
— Идите же, а то не успеете, — сказала билетер, и Мила пошла.
Сначала было страшно, казалось, ноги к полу приросли, но Мила так хотела подарить Вадиму цветы… И перестала думать о переполненном людьми зале, об оркестрантах, мимо которых пришлось идти.
Вадим увидел ее! Почему он так смотрит? Что происходит с ним? Нет… все хорошо... пошел навстречу. Наверно, это неправильно, не принято и, может быть, даже запрещено. Хотя кто бы мог ему что-то запретить, когда он только что играл, открывая музыкой сердца и вознося души к небу.
И это ее Вадик! Идет к ней, и у него счастливые глаза…
Мила протянула букет, Вадим взял, касаясь ее рук.
— Спасибо, Милаша! — Не отпустил, поцеловал в щеку, при всех! Повторил: — Спасибо!
От гула оваций Мила растерялась и не понимала, куда идти. Вадим провел ее обратно, всего несколько шагов, дальше сама, а он вернулся к роялю. Все это время люди аплодировали и кричали браво. Они хлопали в такт и не собирались останавливаться. Мила дошла до своего места, теперь Лиманский мог видеть ее. Он приложил пальцы к губам и повторил тот жест, которым они с Милой обменялись перед концертом, потом поднес к лицу цветы.
Но вот белые розы легли на край рояля, Вадим сел за инструмент, зал мгновенно стих, а Лиманский, не раздумывая, сразу начал играть.
— Ах, это Лист! Либестраум! — услышала Мила восторженный возглас в соседней ложе.
Музыка — томительно нежная, порывистая, прекрасная — наполнила зал. Разве словами возможно выразить это? Мила поняла: Вадим играет для нее, признается в любви. И заплакала, принимая и отдаваясь.