Страница 116 из 154
Доехали они быстро, машин на дорогах было много, но пробок не случилось. Лиманский припарковался на Площади Искусств, близко от входа в филармонию, достал кофр с заднего сиденья, помог выйти Миле, хотел взять и коробку, но Мила не отдала.
— Нет, я сама!
— А вдруг она тяжелая. Нам по лестнице подниматься.
— Не тяжелая, у меня ничего нет с собой, только туфли и... это.
Она чуть не сказала «цветы» и весь бы сюрприз испортила. Но вовремя спохватилась.
Неподалеку от входа Мила заметила туристов, во всяком случае, так подумала вначале. Люди стояли неорганизованной группой и переговаривались. В основном, женщины среднего возраста, были и старше, и моложе, Мила не приглядывалась. Но вот что странно: как только Вадим вышел из машины, интерес этой группы сосредоточился исключительно на нем и на входе в филармонию. Несколько женщин даже направились в сторону Лиманского, но приостановились, увидев Милу. Вернулись.
Куда они потом все делись, Мила не знала, потому что они с Вадимом вошли в высокие двустворчатые двери и поднялись по лестнице. Не той парадной, что Мила хорошо помнила — там еще был сначала большой вестибюль, гардероб, как в прежние времена, со сплошными деревянными вешалками с крючками, массивными ограждениями, — а обычной, как в жилом доме. Мила отчего-то занервничала, Вадим пропустил ее вперед, а она же не знала куда.
— Наверх и направо. Мы раздеваться тут не будем, но пройти так ближе. Направо и был тот самый гардероб. Еще безлюдный, публику так рано не пускали — вот почему они с Вадимом вошли в эту дверь, а не в ту, где перед входом висели в больших рамах за стеклом афиши. На одной — портрет Лиманского.
Красивый…
— А, вот и наш Вадим Викторович пожаловал, — услышала Мила. Это из-за пустых еще вешалок вышла гардеробщица, за ней вторая, обе радостно приветствовали Лиманского.
— Здравствуйте, — поздоровался он.
— Здравствуйте, — сказала и Мила.
Гардеробщица присмотрелась, и они с Милой узнали друг друга. Та самая! Но Вадим не дал задерживаться.
— Идем, идем, Милаша.
Она почувствовала смену в его настроении. Волнение? Раздражение? Может быть, она мешает, ему надо настроиться, собраться…
— Я могу и здесь раздеться, Вадик.
Она назвала Лиманского по имени, женщины гардеробщицы переглянулись, Мила смутилась, а Вадим и внимания не обратил.
— Зачем здесь? В артистической вешалка есть.
И Мила успокоилась. Не сердится, но волнуется. Тогда лучше с ним идти.
Дальше они пошли уже знакомым Миле путем: наверх по центральной лестнице, через фойе в зал. В прошлый раз она как во сне была, сейчас зал поразил Милу. Огромный, блистательный. Белое и алое в ажурной вязи лепнины и сиянии хрусталя огромных люстр. Восхитительные белоснежные колонны и спинки стульев, фигурные балюстрады лож, полуциркульные окна наверху над колоннами. Вадим потянул Милу за собой по правому боковому проходу.
— Идем, оставим вещи, потом, если захочешь, налюбуешься.
Она шла за ним, поражаясь величию зала, а вместе с тем его легкости и красоте.
Осенью она ничего этого словно и не видела, в памяти остались лишь щемящая нежность к Вадиму и его дивная музыка. И собственные отчаяние, страх, стремление бежать прочь. Теперь в ней жила радость, удивление. Страх, наверно, тоже, но радостный. Или это нетерпеливое ожидание? Волнение за Вадима и желание поскорее услышать, как он играет. Не в записи, а рядом.
— Смотри, здесь твое место будет. — Вадим показал ей на самую ближнюю к сцене ложу. — В партере не получилось. Но зато я тебя буду видеть. — Вадим отвел темно-красную бархатную портьеру на двери, и они прошли внутрь.
Контраст был разительным! После грандиозного имперского зала Мила попала в странное место. Коридор, по стенам заставленный стульями, они сложены по четыре один на другой, верхние перевернуты, ножками наполовину закрывают длинное настенное зеркало. На полу потертая красная дорожка, паркет по краям не лакированный, как в зале, а обшарпанный, как в коммунальной квартире. Да и коридор коммуналку напоминал, он уходил под лестницу, крутую, с черными чугунными перилами. Около лестницы была дверь, а коридор дальше сильно сужался, превращался в узкую щель, так показалось Миле.
— Нам туда? — с опаской спросила она.
— Нет, налево, в красную гостиную. А впереди — это орган. Но нам туда не надо. Уже кто-то из ранних наверху разыгрывается, — сказал Вадим.
Мила и правда услышала звуки скрипок, трубы. Играли нестройно, каждый свое, но Миле и это нравилось.
Что значит «гостиная», Мила поняла, когда вошли. Интерьер музейный, кресла и диваны, как во дворце, на потолке плафон расписной, синяя напольная ваза. И рояль. Опять роскошно, только тесно.
— Еще не здесь, я переодеваюсь в следующей.
Комната, которая за зеркальной дверью открылась перед Милой, была меньше гостиной и вся в красных тонах. Снова царская мебель, только обивка на диванах не с рисунком, а полосатая. Паркет наборный, ковер. Зеркало в резной деревянной раме подвешено на стене на широкой бархатной ленте. Мила такого не видала. Огромное зеркало висит с наклоном. Посреди комнаты белый стол на длинных фигурных ножках. И у дивана ножки похожи, а у кресел в виде звериных лап. Мила от удивления и восторга забыла, как этот стиль называется. В углу старинный рояль. Светлый, тоже в завитках и позолоте.
— Ты будешь на этом играть?!
— Нет, — Вадим улыбнулся, — это барочный. Я в другом месте разыграюсь. Ну, раздевайся, что же ты стоишь? Дай мне твою драгоценную коробку, я на стол положу. Смотреть не буду, честно.
— Вадим! — Мила услышала за дверью голос. Знакомый, но кто это, она сразу опознать не смогла.
— Да, я здесь, Эрнст Анатольевич, — отозвался Вадим.
Мараджанов, поняла Мила. И что ей тут делать? Лучше было в зрительной части раздеться и оставаться там. Но Лиманский уже помогал ей снять пальто. Мила достала из пакета туфли и начала переобуваться. Она торопилась, не хотела, чтобы Мараджанов застал ее за этим. Вадим избавил от неловкости.