Страница 66 из 82
Он остановился, беспомощно огляделся, словно призывая нас в свидетели: "Видит бог, я не виноват!" - и примостился у окна.
Вдруг дверь распахнулась и вошел Решетило. Он был новой шубе, в валенках и с огромным портфелем - я таких я и не видывал. Он даже не взглянул на нас и шумно поздоровался с секретаршей.
- Как дела, Анна Петровна? Хозяин тут? Заседает? Что ж, обождем. Каково, Анечка, на дворе? Морозец, доложу я вам!
Всем своим видом, каждым словом он показывал: "Я тут завсегдатай, свой человек!"
- Чем бы работать, понимаешь, по заседаниям езжу. Потому - некоторым делать нечего. Клевещут, понимаешь, фактики подбирают. А между прочим, сами...
Дверь кабинета отворилась, оттуда повалил народ, разминаясь, закуривая. Вышел Николаенко - секретарь райкома. Поздоровавшись, он сказал, что наш вопрос - первый после перерыва.
Как только нас пригласили в кабинет, Решетило попросил слова.
- Я, товарищи, хочу сказать, что показания товарища Карабанова не могут быть честные, поскольку товарищ привлекается к суду за избиение нашего колхозника.
- Что такое? - Николаенко поднял брови и взглянул на меня.
- Ничего не могу вам сказать на этот счет, о суде слышу первый раз.
- А об избиении?
Я в двух словах рассказал о происшествии в лесу. Николаенко выслушал молча, нельзя было понять, как он ко всем, этому относится. Едва я кончил, он дал слово Остапчуку. Иван Иванович говорил сдержанно и очень коротко. Рассказал, что пока председателем колхоза была Вакуленко, школа не знала забот и всегда могла заниматься своим прямым делом - учить и воспитывать. Топливо привозили вовремя, квартиры учителей и школьное здание ремонтировались летом, и на всякую просьбу колхоз откликался сердечно. Теперь же... Что говорить о том, как теперь? В статье написано верно, только мало, много еще можно бы добавить.
- Попрошу слова, - неожиданно говорит Старчук, Иван Иванович умолкает.
Испуганно заморгав, болезненно сморщившись и глядя куда-то в угол, поверх наших голов, он торопливо заговорил:
- Статейка в газете, должен констатировать, клеветническая. Товарищ Решетило всегда относился к школе как настоящий коммунист. И проявлял внимание. У меня лично протекала крыша, и он прислал кровельщика и материал подбросил, и крышу починили. Чтоб грубить учительству - этого за товарищем Решетило тоже не наблюдалось...
Он говорит, говорит. Слушать его и стыдно и тошно. Мы не смотрим друг другу в глаза - совестно. Кажется, понимает это и сам Решетило. Он багровеет, шумно дышит и вытирает лысину платком. "Эх, не того купил, кого надо", - видно, думает он, уверенный, что купить можно всякого.
- Я, понимаешь ли, все силы работе отдаю. Колхоз трудный, хозяйство запущенное, а тут, понимаешь, палки в колеса. А между прочим, процент успеваемости в школе низкий.
- Ты топливо не везешь - за низкий процент наказываешь? Думаешь помочь таким образом? - Николаенко говорит это мельком, закуривая и не глядя на Решетило.
Решетило багровеет пуще прежнего.
- Конечно, написать можно все. Бумага, понимаешь, все стерпит.
Николаенко подводит итог кратко, сухо, точно, - даже не ясно, зачем так долго все говорили, если он осведомлен обо всем не хуже нашего. Статья справедливая, и надо сделать из нее выводы. Он думал, что товарищ Решетило признает свои ошибки, а товарищ Решетило, как видно, не любит самокритики. Видели мы, как у вас школа отремонтирована, видели и дровяной сарай: топлива там не то что на зиму - на месяц не хватит. И это уже после статьи, которая, кажется, должна была заставить задуматься...
Когда все встают, чтобы разойтись, Николаенко просит меня задержаться. Он открывает форточку, морозная струя врывается в насквозь прокуренную комнату.
- Скажите... - говорит секретарь райкома. - Я здесь человек новый и в вашем педагогическом деле понимаю мало, но о вас наслышан. Мне тут товарищи толковали. Одни очень хорошо говорят, а другие... Вот, говорят, методы у вас очень странные. Все какие-то фокусы. Говорят, к примеру, что вы какие-то инсценировки разыгрываете, заставляете своих воспитанников носить себя на руках.
- С какой же это целью? - спрашиваю я сквозь зубы.
- Этого я, признаться, и сам не понял, - отвечает Николаенко.
Я вдруг чувствую смертельную усталость. Ну что он толкует! И как оправдываться в такой нелепости? Я даже не вдруг соображаю - о каком случае речь? А, да Вышниченко же! Та пятерка, что не пожелала у нас остаться, а я их вернул, свалившись с лошади.
Коротко рассказываю, как было дело.
- Ну вот, я дал вам разъяснение. Вы удовлетворены?
- Колючий вы, - отвечает Николаенко. - Не обижайтесь я спросил вас попросту, хотел понять. И то, что вы рассказываете, конечно, не похоже на то, что мне тут говорили. Я к вам приеду. Познакомлюсь с вашими ребятами. Идет?
* * *
Возвращаясь с заседания, я неподалеку от дома увидел фигуру в нахлобученной на глаза ушанке и с поднятым воротником. Фигура размашисто, по-извозчичьи хлопала в ладоши, переминалась с ноги на ногу - словом, мерзла.
- Эгей! - окликнул я.
Мальчишка побежал мне навстречу, и я узнал Сизова. Он закоченел, даже губы посинели, все лицо свело морозом. Я не успел спросить его, что он тут делает, зачем мерзнет на ветру, - схватив меня за рукав, он не то чтобы сказал, а проплакал:
- Семен Афанасьевич! Вас в суд вызывают! Повестку прислали - "явиться к восьми часам...".
- Ну и что же?
- Это из-за меня. Вышниченко говорит: "Вот, через тебя Семена Афанасьевича засудят". Как же теперь? Что делать?
Никогда не думал, что буду выслушивать сообщение о вызове в суд с таким удовольствием. Ведь не за себя же он боится? Не за себя. Вот и прекрасно!
- Что делать будем? - повторяет он.
- Что же тут делать. Пойду в суд, раз вызывают. Давай шагай побыстрее. Ты скоро в сосульку превратишься.
Я не хочу толковать про суд и повестку, он не может думать ни о чем другом. Я перевожу разговор на школу, на письма от деда; Владислав упрямо, с отчаянием в голосе повторяет:
- Семен Афанасьевич, что же делать? Ведь вас вызывают...
- Да ну тебя! Ну что ты заладил "вызывают", "вызывают"! Пойду, раз вызывают, и расскажу, как было. Идем на кухню, там, верно, есть кипяток.