Страница 24 из 81
В тот момент он плохо понимал, что с ним происходит. Там, в лагере, все было до прозрачности четко. Он ждал воли. Думал, только придет это время, и он заживет. Пора настала, а жить он, как оказалось, не умел или разучился. В тайнике подсознания ворочалась скользкая мысль, что зона выдавливает из человека жизненные соки. Одни умирают там, другие, что вышли, ходят по воле мертвецами. Антон даже чувствовал этот заплесневевший запах смерти. Так пахнет одежда зэка, камера, бараки, нары, - одним словом - ЗОНА. Человек, пришедший "оттуда", редко сам чует, что от него смердит. А Антон знал это наверняка, к тому же и чем именно - смертью. От этого отделаться не всякому дано.
Потому и кинулся на Люську, чтоб напитала его жизнью. Что он знал до того о женщине, кроме того, что она дает жизнь? Лагерь и тут пропитал его сознание мертвечиной. Бесполые существа, именуемые женщиной, которых случалось видеть по эту сторону вышек, - лучше бы и не вспоминать. Они появлялись, когда конвою хотелось развлечься.
Блеклые как привидения и ссохшиеся как мумии, они не предназначались для любовных утех самих охранников. Жажда жизни и любви за колючей проволокой превращалась в увлекательное зрелище, изощренную забаву заскучавших сторожей.
"Собачья случка - и то лучше, - говорил Семен Маркович. - Там природа, и нет понятий. А здесь... В охране еще и играют на вас, ставки делают". "Как это?" "Ну, кто сможет, а кто нет. Все, гады, обыгрывают: время, условия... Ну, сам понимаешь".
Тогда Антон твердо решил не принимать участия в этой игре, а на свободе она хвостом и зацепила. После загулов он с головой уходил в работу, в учебу, наверстывая пропущенные вечерние занятия в институте, а главное - Стараясь вымотать себя до изнеможения. Только ощущение грязи, словно он испачкал что-то святое, сокровенное в самом себе, не стиралось.
Ревекка Соломоновна чувствовала, понимала его состояние, но события не торопила. Как-то, когда Антон готовился к экзамену, она улучила момент и кинула ему мимоходом, вроде и некстати:
- Занялся бы ты делом.
Антон так и застыл с рейсфедером в руке. Как кипятком его облили. Он тупо уставился в чертеж, стараясь не поднимать лица, залитого краской. Она подошла и села напротив, скрестив руки на груди, совсем как это сделала бы мама.
- Мне надо домой... - наконец признался он себе.
Он боялся ехать туда. Зная, что заклеймен - справедливо или несправедливо, - он боялся позора, стыда стариков за сына. А то, чего боишься, непременно будет преследовать везде. "Какая, черт, разница, в каком оно варианте?" - подумалось ему.
- Встряхнись, Антончик. Ты все делаешь правильно. Ну, почти все... Она смутилась и отвела взгляд. - Тебе, детка, надо всему заново учиться. Дышать. Жить.
"Именно так! Как же мне самому это в голову не приходило?" - Антон закрыл лицо руками.
- Знаешь, как в древности говорили? "Помоги нести крест другому облегчишь и свою ношу..." Тут есть своя правда, Антончик. А то, по-твоему, вот я? Как бы иначе выжила?...
Простым разговором старушка заронила в его сердце доброе зерно. Во всяком случае, он перестал прятаться от себя. Начал взвешивать каждое свое чувство, проверять его подлинность. Твердо решил прекратить встречи с Людмилой. Больше никогда бы к ней не пришел, не увидал бы ее, но...
Как-то после смены Иваныч выловил Антона у проходной. Если уж в цеху не стал подходить, значит, приготовил что-то особенное. Вид у бригадира был озабоченным.
- Случилось что?
- Случилось! Только уж не заводись особенно. Кто-то Лехе про его жену да про тебя навякал. Чего - не знаю, только бабы твоей уж дня три на работе нет.
Антона затрясло. Что делать? Ехать к ней домой? Можно еще больше наворотить... Он решил забежать в буфет. Люськина сменщица Катька наверняка в курсе всех сердечных дел закадычной подружки. Она не раз давала ему это понять: то кокетливо, вроде как в шутку, то осуждающими косыми взглядами. Антон видел за этим особые знаки внимания, но принимать их принципиально не хотел, хоть и понимал, что тем самым лелеет в Катьке своего недруга.
На сей раз ей хватило гибкости и душевной щедрости стать наперсницей и советчицей:
- Как это не вмешиваться? Чтоб он ее порешил? Леха неделю ее молотит. Она и выйти-то не может: закрыл ее, оглоед. Пока соседей нет, сам скоренько до магазина слетает, чтоб было чем налакаться, и начинает вспоминать обиду. - Катька заелозила, глазки забегали.
Антон насторожился. Едва различимый дребезг голоса или увиливающий взгляд приятельницы заставили его сжаться в комок и сфокусироваться на предстоящем решении. Он не чувствовал, что Людмила именно та женщина, с которой он хотел бы идти рука об руку вперед. Он еще не ведал, не имел даже смутных представлений, куда влечет его судьба. Предложить женщине усыпанный терниями путь, не имея уверенности, что он обязательно должен упереться в звезды, - он не имел права. И все же отчетливое понимание своей вины перед той, которая стала ему близкой, держало его мертвой хваткой за горло. Он попытался отстраниться от всех своих эмоций, отслоиться от самого себя.
Еще дорогой его коснулось неуловимо знакомое, ясное видение того, что произошло. В автобусе, битком набитом пассажирами, как килькой в томате, он уже не замечал ни давки, ни людей. Как в тумане проплыл перед внутренним взором натюрморт за столом Люськиной комнатухи и две склонившиеся фигуры: одна мужская, приземистая, другая - женская. Последнюю он узнал - Катерина. "Шептунья, глупая и завистливая", - с горечью подумал он, но тут же засомневался: не было ли это связано с неприятным впечатлением от разговора с нею? Антон сбросил с себя острое желание наказать наушницу. В конце концов, она - лишь следствие, но никак не причина.
Дабы не залезать в более глубокие дебри сознания, он заново постарался подняться над собственным "я". Антон закрыл глаза, остановившись посередь тротуара так резко, что чуть не сшиб с ног налетевшую на него прохожую. Женщина вскрикнула, ругнулась, обернувшись, и побежала дальше.
Когда Скавронский открыл глаза, возле него не было ни единой души, хотя обычно улица всегда была полна народу. Через некоторое время с ним поравнялся инвалид, передвигающийся на доске с прикрученными подшипниками.