Если бы

Стремительно набрасывая неоготические фасады, пожарные гидранты, скошенные и шпилеобразные верхушки, почтовые ящики, ступенчатые высотки в стиле арт-деко – она исписывала блокнот за блокнотом.

Проходя мимо белых и жёлтых стрелок кранов, торчащих над бесконечным забором, огородившим стройку нового торгового центра, Лина шокировано переступила спящих на картонках попрошаек в сердце фешенебельного Даунтауна. Но уже в паре сотен метров, проступили чистые звенящие линии Бетерри-парка. В лицо повеяло бодрой свежестью, и Нью-Йорк, словно многоликий Брахма, предстал в новой ипостаси, прикрыв умиротворённой красотой заскорузлые раны.

Двигаясь на север в сторону Бруклинского моста, Лина пересекла строгий район высотных домов с водонапорными башнями на крышах, прошла перекрёсток, любуясь архаичной архитектурой узких европейских улочек "унесённых ветром".

Неподалёку от парка она отстояла очередь и села на бесплатный паром. Прокатилась по Гудзону мимо Статуи Свободы, а на обратном пути у нее захватило дух от космического разноцветья огней вечернего Манхеттена.

Увлечённо зарисовывая рисунок с кирпичной стены ремонтной мастерской, прилепленной к ободранному боку муниципальной многоэтажки в Нижнем Ист-Сайде, Лина не сразу заметила внимательные глаза.

Темнокожий мужчина в вязаной женской шапке и вздыбленными седыми баками на худом лице бросил слоняться по парковке. Опираясь на палку, приблизился, шаркая тапочками.

Внутренне напрягаясь, Лина подняла с земли сумку.

– Знаете, чья это работа, мисс?

– Бэнкси?

– Точно так. В десяточку. Не пропустишь.

– Жаль только, испорченная, – она помедлила, и коснулась пальцами надписей на рисунке.

– Конкуренты, мисс. Территория то поделена, чужаков не любят нигде. В девяностых сам грешил граффити: верховодил бандой оболтусов, вышибленных из университета искусств. Так мы вычисляли пришлых в одну ночь, и скажу, редко, кому втолковывали дважды.

– Вы художник?

– Было дело, пока не скрутил инсульт. Теперь, вот, с трудом держу клюку. Но не важничая, скажу: четверть Вильямсбурга и Бушвика моя, мисс!

Лина непонимающе посмотрела в растянутое улыбкой лицо. Держась на расстоянии, мужчина потёр подбородок:

– Неужто не видели хипстерский Бруклин с отметками Стэша и Шепарда?

– ...Видимо, нет.

– Вот что я скажу вам, мисс, хотите настоящую уличную поэзию, а не бездушный отстой? Так поезжайте в Бушвик, не прогадаете.

– Спасибо, – Лина неловко вынула из кармана доллар.

Мелькнув на солнце, купюра растворилась в коричневой ладони. Крякнув, мужчина склонился в преувеличенном поклоне, подмёл тротуар стянутой с лысого черепа розовой шапкой.

– Меня зовут Авраам, мисс, когда-то это имя кое-что значило.

Шатаясь в вагоне метро, Лина не могла выбросить из головы линялое лицо с внимательными глазами. Она решила, Авраам – это тоже Нью-Йорк.

В Центральном парке слегка кружилась голова от избытка зелени и кислорода после асфальтной духоты. Лина исследовала прохладные вишнёвые аллеи, рассматривала памятники и стихийные выставки художников; ходила в зоопарк к пингвинам, а после слушала концерты неизвестных певцов и откровения страстных поэтов, декламирующих под звёздным полотном. Удалялась вглубь парка, ступала узкими дорожками вдоль изумрудных холмов, старалась шагами не тревожить белок. Выбрав уединённую скамейку, весь день рисовала или мечтала.

Над кончиками деревьев вздымалась ломаная линия небоскрёбов. Лина водила глазами по далёким малюсеньким этажам и окнам. Чувствовала глупую улыбку на лице. Она знала из газет, что много знаменитостей владеют пентхаусами и лофтами вокруг Центрального парка. От этой мысли сердце сладко сжималось, но уже подкрадывалось оцепенение. Болезненное послевкусие отрезвления. Она научилась его предвидеть и быстро шла дальше, спасаясь движением. Она знала, что дом Кристофера в Лос-Анджелесе. Понимала, что болеет и здесь ей хуже, чем в Киеве или Москве.

Но, поджимая колени и опускаясь на газон, среди разбившей пикник компаний, следя за бегунами всех мастей, за семьями с детьми и собаками, которые гуляли вдоль темно-зелёного озера, обрамлённого величественными вязами – не хотела оказаться в ином месте.

Впитывая запахи и звуки, Лина влюблялась в Нью-Йорк. Он пугал и завораживал. Неуёмная жизнь и творческий дух отпечатались в каждом небоскрёбе прямыми линиями, взлетающими к солнцу. Сливаясь с городом в целое, убеждалась – она дома.

И только отрезав за дверью уличный шум, Лина проваливалась в одиночество. Тоска застревала в горле комом, не желая превратиться в слезы. Лина листала фотографии в телефоне, словно отрывки чужой жизни. Хотела знать, сдала ли Натали практику? Вернулась из Ямайки? Она скучала по подруге, и даже по гордячке Букреевой с невыносимым московским апломбом. До жжения во рту мучилась желанием говорить с кем-нибудь на русском языке.

Но больше всего не хватало мамы. Последние пять лет они мало виделись, и вот… между ними разлился океан. Яркие воспоминания уютного детства дожидались именно этого часа, окрасить ностальгией тёмную комнату и даже картину Манхэттена, тускло мерцающую в свете уличного фонаря. Лина помнила, каково делить мечты и секреты с родным человеком; помнила, как множится радость, а страхи мельчают и барахтаются на спине как майские жуки.

Теперь секреты выросли, изменились, став местами уродливыми, а страхи собирались в пыльных углах и говорили всё громче, по мере того как она запихивала их глубже, заставляя молчать.

Лина не могла их разогнать: она отказалась от интернета, экономила воду, не пользовалась микроволновкой и не включала свет. Экономила на всем. И больше не делилась ни чем. Не могла и не хотела.

Она забиралась пораньше в постель, сворачивалась калачиком и засыпала под музыку, убаюканная голосом родным на любом языке.