Приключение

- Еще рано, - ответил Костя. – Закрыто.

- Знаю.

Небыстро пошли дальше. За руку. Костя как будто сейчас только сообразил, что произошло и что происходит. Она была вместе с ним уже не просто как попутчица, и все было самим собой, словно они знали друг друга долго-долго, не каких-то несколько часов. И взял ее будто не сам, хотя каждую секунду мечтал; и она не отпустила, как не сама. Тот, кто отправил их в это приключение – он все сделал. Перешли дорогу, по заводской, закованной в бетон улочке, двинулись в город. Говорили.

Здесь уже серело прозой промышленное сердце городка. Старая выщербленная коробка завода мутными стеклами вбирала в себя мир, против нее тянулась глухая кирпичная стена, за которой кривились, словно нарощенные друга на друга, дома. Пролаяла вслед сидящая на цепи лохматая собака. И здесь было солнце, и здесь все светилось утром, чистым светом, рождение которого видели они на заливе. Обдав дизельной гарью и сухостью пыли, прогрохотал мимо грузовик. Поплутав по раскрошившимся улочкам с пробуждающимися домами, вновь вышли на городскую площадь. Их машина стояла нетронутой. «Левая» половина города. Мимо школы и администрации, через дворики длинных пятиэтажек, в хвою и соловьиные песни парка-леса. Бело-желтый песок, коричневые морщинистые стволы, к вышине рыжие – и нежная зелень, повсюду. Под ногами ковер из иголок и шишек. Ранние жители, с собаками, на пробежке. Если даже и без наушников, все равно у каждого внутри – Хаммогк. Свой. Костя не сомневался.

Постепенно углублялись в лес. От главных исхоженных троп то и дело ныряли в чащу тонкие ниточки, едва заметные, но куда-то ведущие. Мусора на них было меньше – редко ими ходили. По одной из таких тропок вдруг вышли к заливу. Увидели место, где были пару часов назад. Лера была счастлива. И Костя тоже.

Назад двинулись, не выбирая пути, доверившись тропинкам, перехватывающим их друг у друга. Какое-то время продирались даже через непролазную чащу, с шумом и смехом, с рассуждениями, куда они могут выйти, если удастся выйти вообще. Вышли все-таки в город, и в тот, из которого уходили. Костя соображал мгновение, на какой улице они оказались, потом понял и рассмеялся. Всегда любил такие секундные дезориентации, когда появляешься в знакомом месте с незнакомой стороны. Видишь старое новыми глазами. Как и свою жизнь, подумал он.

Над городом плыл далекий звон. Колокола.

Ни Костя, ни Лера не обсуждали прямо, почему они, сделав по лесу круг, вернутся к церкви – как будто поняли друг друга без слов, как если бы были одним целым. По улочке шли люди, и они, с ропотом в душе, присоединились к ним. Колокола пели, сияя на солнце. Последних три удара и растворяющийся в тишину звон. Под это благоговейное дрожание Костя и Лера поднялись по ступеням и ступили в притвор.

***

Серой лентой, дорога растворялась вдали, искажаясь и дрожа в мареве теплого весеннего дня. Навстречу стремительно проносились снаряды-машины, по обеим от дороги сторонам раскинулись бескрайние поля, а небо пушилось облаками, такими низкими, что, наверное, достанешь и рукой, высунувшись в окно. Лера вместо облаков ловила воздух, теплой мягкой стеной гулявший за несущейся машиной. Музыка уже не играла – час где-то назад невесомая волна растворилась в бесконечности Вселенной, и тишина так и осталась тишиной, а это значило, что все семь композиций закончились. Костя и Лера продолжали неспешный разговор. Он начался с кроткого обсуждения того, где они были, что видели и делали, а потом плавно разросся, вновь коснувшись и детства, и родных мест – Кости и Леры. Теперь он чувствовал ее еще больше чем раньше; она была уже не просто девушкой, и даже не любимой, и не родной – больше. Он не мог найти определения. Рядом с ним сидела жена, но возведенная в этот сан не правилами и церемониями, а тем самым большим. Смутился от таких мыслей.

Теперь уже они ехали не просто куда-нибудь. В церкви их ждала короткая встреча, и вдруг они оказались в пути, единогласно решив, куда им стоит отправиться. Путь их лежал в деревню Листвицы, в нескольких десятках километрах от прибрежного города. Там они «попьют чайку и отдохнут с пользой».

Оказавшись в церкви, попали в другой мир. Такой тишины Костя не знал. Она сливалась с крепким и в то же время легким духом, что наполнял храм, в единое, благоговейное. Шелестели входящие люди. Костя и Лера купили свечи, по три каждому, и платочек, ей. Перекрестились и вошли в храм. Встали в сторонке, никому не мешать.

Могли бы чувствовать себя здесь чужими, но робость вскоре прошла. Не исчезла совсем, но на душе было спокойно. Потом поставили свечки, у икон, за здравие, и Лера – к ногам распятого на кресте Христа. А потом началась служба.

Какие истинные люди были вокруг. Вернулась робость. Но думали, думали, о хорошем, о том, чтобы хорошее было. Вместе со всеми крестились. И когда все закончилось, казалось, что пролетел лишь один миг. Вышли из храма на солнечный свет, еще теплей, еще живее. Прошлись до детской площадки на территории, и обратно. И тут к ним подошел священник. Его они видели у алтаря, когда шла служба. Знал каждого, кто приходил в церковь и был рад новым людям. А потом велел съездить к отцу Виктору, недалеко, в Листвицы.

- У него получите ответы на многие вопросы, - говорил священник. Костя и Лера не рассказывали ему ни о чем; он будто сам все о них знал.

Костя хотел сказать, что никаких вопросов у них… у него нет.

Священник с теплотой посмотрел на него, и Костя так ничего и не сказал. Как будто и его он знал долгое-долгое время. Лера же ответила «спасибо», искренне и с серьезностью.