Софья. Иллюзия любви

- Он ваш! Боже, он и в самом деле…

Алексей приложил палец к губам.

- Ступай, - отпустил он мальчишку. – Ему о том знать ни к чему, - повернулся он к Лидии. – Как видите, сударыня, дело не во мне, а в вас. Я бы даже сказал, в вашем нежелании становиться матерью.

- Как вы могли? – шипела как рассерженная кошка Лидия, пока Алексей вместе с ней поднимался в её покои. – Как вы посмели мне сказать о том?

- Тогда мне было восемнадцать, и о подобных последствиях я не задумывался, - честно признался Корсаков. – Может быть, это, наконец, заставит вас задуматься о нашей с вами дальнейшей жизни, Лиди. О вашем визите к местной повитухе мне уже давно известно.

Лидия побледнела и покачнулась, ухватившись за руку супруга, чтобы сохранить равновесие.

- Как давно вы знаете о том?

- Достаточно давно, - отрезал Корсаков. – Не заблуждайтесь на мой счёт, ma chérie, моё терпение отнюдь не безгранично.

Лидия ждала, что после этого, крайне неприятного для них обоих, разговора, муж непременно наведается в её спальню, но Алексей не пришёл. Впервые за время их брака Корсакову не хотелось видеть её. Было совершенно очевидно, что Лидия нисколько не раскаялась в том, что лгала ему всё это время.

Утром Корсаков проснулся, едва только рассвело. После завтрака, состоящего из чашки крепкого кофе, Алексей выехал верхом на своём гнедом из усадьбы. Задумавшись, он и сам не заметил, как оказался на дороге, ведущей к обители Рождества Богородицы, а, поняв, где находится и куда направляется, Алексей лишь невесело усмехнулся, но назад не повернул. «Глупо ехать туда, - вздохнул он. – Зачем? Что сказать Софи, если случится увидеться с ней?» Завидев вдали стены монастыря, Алексей пустил жеребца шагом. Чем ближе, он подъезжал к воротам, тем более в нём крепло желание увидеть Софью, но, памятуя о том, что она просила не навещать её в обители, он проехал мимо.

Оторвавшись от работы, Софья бросила быстрый взгляд в окно. Её внимание привлек одинокий всадник верхом на гнедом. «Корсаков! – забилось сердце. – Боже, зачем он здесь? Зачем приехал?» Быстро перекрестившись, Софи отвернулась от окна: «Господи, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого». Опустив глаза, она попыталась было сосредоточиться на работе, но мысли её то и дело возвращались к увиденному за окном. «Грех думать о нём, грех мечтать», - рассердилась она на себя, но в тоже время душа ликовала от того, что приехал. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что не ради утренней прогулки он пять вёрст проехал. Отложив работу, Софи тихо вышла из швейной. Спустившись к воротам, она замерла у калитки: «Нет! Не должна! Надобно уйти отсюда, покаяться в мыслях грешных своих». Выпустив из рук железное кольцо, что служило ручкой, Софи направилась прямиком к собору. Опустившись на колени перед образом Богородицы, девушка истово зашептала молитву. Губы привычно шептали слова покаяния, но в мыслях снова был Корсаков. Вспомнился тот первый день, когда впервые увидела Алексея в московском доме тётушки и дядюшки, когда сердце на миг перестало биться и застучало так, что стало больно дышать, а затем вчерашний день, когда шла рядом с ним, и радость переполняла её от того, что он просто рядом, от того, что заметил её, разглядел.

Решение пришло внезапно, словно вспышка, озарение: она должна уехать отсюда, уехать как можно дальше. Знание того, что Алексей так близко, что, возможно, нынче утром искал с ней встречи, было сильнейшим искушением поддаться своему желанию свидеться с ним. Бог его знает, куда заведёт её это желание, потому и надо уехать, забыть о том, не думать. И дело было даже не в том, что думая об Алексее, о том, что могло бы быть у них, коли жизнь сложилась бы иначе, она в чём-то предавала Раневского, память о нём. Александр умер, его нет больше, а она есть. Она жива, хотя думала, что сердце её неминуемо разорвётся от горя, что удел её отныне доживать свои дни в одиночестве, посвятив свою жизнь служению Господу. Как же она ошибалась в том. Она жива и более всего ей хочется покинуть эти стены, вдохнуть свободы полной грудью. Отныне никто не станет указывать ей, как жить, отныне она сама себе хозяйка. Вспомнив, как просила матушку Павлу разрешить ей постриг принять, Софи невольно улыбнулась. Прошло всего полгода, и как же права, оказалась игуменья, говоря о поспешности её решения под тяжестью горя, что обрушилось на неё.

Поднявшись с колен, Софья поспешила в свою келью. «Сейчас же отпишу в Нежино Савелию Арсеньевичу, - торопилась она. – Пускай экипаж за мной пришлёт». В письме к тамошнему управляющему, Софи просила как можно скорее прислать за ней карету. Оставалось самое сложное: разговор с матушкой Павлой. Как найти в себе достаточно смелости, чтобы испросить разрешения покинуть обитель, когда сама настаивала на том, чтобы остаться здесь. И пусть игуменья говорила о том, что во власти самой Софьи решать свою дальнейшую судьбу, становилось неловко говорить о том, что не ощущает она в себе желания посвятить свою жизнь служению Господу, что ныне её желания изменились, что её манит жизнь за стенами монастыря со всеми её мирскими искушениями. После обеденной трапезы Софья попросила матушку Павлу о разговоре. Она долго не решалась начать разговор, настоятельница не торопила её, проявляя поистине ангельское терпение.

- Матушка Павла, - наконец, решилась Софи, - я хочу просить вас о позволении покинуть обитель.