Страница 50 из 60
- Кто такая Софи? – сонно поинтересовался Сашко.
- Жена, - коротко ответил Александр.
- Красивая? – продолжал любопытствовать паренёк.
- Нет, - тихо ответил Раневский. – Но добра, как ангел, - добавил он.
Работать и дальше без обуви стало совершенно невозможно, и с Раневского вновь сняли кандалы и отдали сильно износившиеся сапоги. Афанасий подозревал, что он попытается сбежать и хотел упредить его, да не успел. Александр исчез во время короткой трапезы в каменоломне. Хватились его спустя всего полчаса. Само собой, что Раневскому, совершенно не знающему местности и попытавшемуся уйти единственным известным ему путём через ущелье, не повезло. Уже через полдня беглеца поймали и привезли обратно в село. Наказание последовало незамедлительно. Беркер был в ярости и орудовал кнутом, даже не обращая внимания, на то, что пленник давно лишился чувств.
Отбросив в сторону окровавленный кнут, турок окатил потерявшего сознание Раневского ледяной водой из ведра. Александр с тихим стоном пришёл в себя.
- Убью, - тихо процедил он сквозь стиснутые зубы.
Беркер совершенно не понимал языка, но по интонации распознал угрозу. Размахнувшись кнутом вновь, он ударил пленника по лицу, оставляя на щеке кровавую борозду. На этот раз Раневский пролежал в сарае куда дольше. Хмурый Афанасий невозмутимо ухаживал за ним, когда возвращался с работ в каменоломне. В какой-то момент Александру хотелось закрыть глаза и провалиться в спасительную темноту с тем, чтобы никогда более не очнуться, не увидеть эти бесконечные горы, серое низкое небо, убогое жилище, где он вынужден был находиться, но жажда жизни оказалась сильнее. Лелея надежду когда-нибудь если не избавиться от плена, то задушить Беркера собственными руками, Раневский понемногу поправлялся. Он обещал вернуться и должен сдержать обещание. Он так виноват перед Софьей и, если судьба позволит, должен искупить эту вину во что бы то ни стало. Хотя, может быть, именно сейчас, когда в Рощино уже наверняка доставили обезглавленное тело Меньшова, она, наконец, испытала облегчение, потому как жизнь их семейная не задалась с самого начала. Александр хорошо помнил её слова: «Ненавижу. Всё чего я хочу – это никогда более не видеть вас», - вновь и вновь всплывало в мыслях. Подавив тяжёлый вздох, Раневский осторожно перевернулся, стараясь не потревожить искалеченную спину и спящего рядом Сашко. Как же он был слеп, отчего думал, что сможет так жить, принеся в жертву собственное сердце и чувства жены к нему, ибо никогда бы не смог ответить ей взаимностью. «А что сейчас? – вопрошал он себя. – Сейчас бы смог? Не знаю, - вздыхал он. – Видит Бог, не знаю. Как найти в себе силы забыть Надин, когда даже здесь она снится ночами? Может, получив весть о моей смерти, она уже и позабыла обо мне?» Пройдёт год, истечёт срок положенного траура, и его жена вновь сможет выйти замуж. Он должен вернуться до того, как этот срок истечёт, должен во чтобы то ни стало: вернуться или умереть, быть рабом он не сможет, ибо даже от одной только мысли о том, чтобы смириться со своей участью, хочется завыть во весь голос.
***
К Рождеству Софья получила письмо от Ольги Николаевны. Тётушка писала ей, что Дмитрий Петрович был по делам в Петербурге и вернулся из столицы вместе с Мишелем. Миша был очень огорчён тем, что не смог увидеться с сестрой и просил передать ей самые тёплые приветы, что она делает с великим удовольствием.
«Шантаж», - усмехнулась Софи, дочитав послание. Девушка понимала, на что рассчитывала тётка, напоминая ей о младшем брате, о той жизни, что бурно протекала за стенами монастыря и от которой Софья добровольно отказалась. «Не хочу, ничего не хочу», - вздохнула девушка, свернув письмо и убрав в небольшую шкатулку. «После отвечу. После вечерней службы», - решила она.
Однако вернувшись со службы, она почувствовала себя настолько уставшей, что не нашла в себе сил сесть за стол и написать ответ.
Кое-как раздевшись, Софья свалилась на узкое ложе, и почти сразу её сморил сон. Ей снился петербургский особняк. Она спускалась по лестнице из детской. Чем ближе она подходила к кабинету отца, тем явственнее слышала громкие голоса. Маменька с папенькой говорили на французском, и потому она мало что поняла из их беседы, поняла только, что papa был чем-то недоволен и громко кричал на maman. Уже спустившись, она заметила притаившуюся у дверей за портьерой Наталью. Тяжело дыша, Софья села на постели. «Наталья, видит Бог, то была она! Но зачем она подслушивала под дверью? То-то лицо её было столь знакомо!» Сердце бешено колотилось в груди. «Зачем она была там? Что ей было нужно?» Софья вновь опустилась на подушку, раздумывая над своим сном. Что-то очень важное ускользнуло от неё. Что-то, что могло дать ответы на многие вопросы, которые мучили её с самого детства, и на которые она ни у кого не находила ответа.
Так и не вспомнив ничего более, Софья больше не смогла уснуть, а потому поднялась и зажгла свечу. Достав чистый лист бумаги, она принялась писать ответ Ольге Николаевне. Софи тщательно обдумывала каждое слово своего письма. Стараясь уверить тётку, что у неё всё хорошо, она писала о том, что только здесь смогла найти успокоение, только здесь к ней, наконец, пришла ясность мысли, и что она пока не готова вернуться к мирской жизни.
День за днём жизнь её протекала однообразно, но она не ощущала скуки или недовольства ею. Окончился пост, и наступило Рождество. Собираясь к всенощной, Софья достала то самое платье, которое одевала на похороны супруга. Оно оказалось ей велико, с удивлением отметила она. Потуже затянув пояс под грудью, она накинула на голову эшарп из чёрного газа и отправилась к собору. Отстояв службу, Софи вернулась в свою келью. В праздник ей впервые захотелось выйти за стены монастыря. Испросив разрешения у игуменьи, Софья вышла пройтись. Неподалёку от обители располагалась небольшая деревенька. Софи медленно брела по укатанной зимней дороге, когда внимание её привлёк звонкий детский смех: деревенская ребятня устроила катание с горки. Кто-то катался на деревянных салазках, кто-то прямо на поле зипуна. Невольно залюбовавшись картиной всеобщего веселья, Софья замедлила шаг. Как бы было хорошо, если бы и у неё был ребёночек. Острое сожаление кольнуло прямо в самое сердце, и новая волна злости на Раневского поднялась в душе. «Господи! Зачем я согласилась на его предложение?! Это же так очевидно, что никогда бы ничего путного из этого не вышло! Права была Лиди, не стоило мечтать о том, чему никогда не дано было свершиться. Как глупа я была, думая, что он полюбит меня, и в итоге что имею: разбитое сердце и неясное будущее». Ей вспомнился тот единственный поцелуй, когда он так легко, так нежно коснулся её губ на следующий день после безобразной ссоры, которая случилась накануне приезда Андрея, и с которой начались все её беды. Сердце перевернулось в груди, а горькие слёзы выступили на глазах. Тоска, острая, как никогда, сжала грудь, комом стала в горле, не давая вздохнуть. Развернувшись, Софи побрела обратно, подальше от веселья, смеха.