Страница 43 из 60
Осень пришла в Рощино унылой пеленой дождей. Серое небо низко нависало над землёй, сея сверху мелкий, но частый дождик. Ещё совсем недавно все вокруг было зелено, а ныне желтело, увядало. Ярким багрянцем занялся куст рябины у сторожки на въезде в усадьбу, спелые ягоды манили своей налитой красотой, да только горька была та ягода.
Тревожно было на душе у Софьи. Уж более месяца не было писем от Александра. Безвестность сводила с ума. Каждое утро, едва открыв глаза, она вновь и вновь обращалась с молитвой к Всевышнему, умоляя его послать ей хоть какую-нибудь весточку, но тщетно, Господь был глух к её мольбам. Тоска и уныние стали неотвязными спутницами. Дойдя до сторожки, Софи оборвала ярко-красную гроздь и, задумавшись, положила в рот спелую ягоду. Раскусив горький плод, она нахмурилась. Неясная тревога с некоторых пор поселилась в душе и не давала покоя. Осеннее солнышко было всё ещё тёплым, но прохладный ветер заставлял плотнее запахнуть плащ. Постояв ещё некоторое время у ворот, ожидая сама не зная чего, Софи зябко поёжилась, повернулась и направилась обратно к дому. Она медленно брела по подъездной аллее, когда до её слуха донесся глухой стук копыт и скрип несмазанного колеса телеги. Обернувшись, девушка замерла в оцепенении, крестьянская телега медленно въезжала в ворота усадьбы. Она с трудом опознала в заросшем мужике, что правил лошадью, денщика Александра, Тимошку.
- Тимофей, - выдавила из себя бескровными губами. – Ты как здесь? Где Александр Сергеевич?
Натянув вожжи, Тимошка остановил телегу.
- Здесь, барыня, - обернулся он к деревянному гробу.
Софья шагнула к телеге. Едва она увидела страшный груз, как ноги её подкосились. Без сил опустившись прямо на сырую после прошедших дождей землю, Софи застыла, глядя невидящим взглядом на деревянный ящик.
- Барыня, да что ж вы, - соскочил с козел Тимошка, пытаясь поднять её.
Оттолкнув его, Софи поднялась на ноги, шатаясь, дошла до телеги, и ухватилась за низкий бортик.
- Открой! – обернулась она к Тимофею.
- Не могу, барыня, - замялся Тимошка, - ехали долго, жарко в пути было.
- Открой! – взвизгнула Софья, топнув ногой.
- Без головы он, Софья Михайловна. Турки голову барину снесли. Искали, да не нашли.
- Как без головы? – прошептала она едва слышно, схватившись рукой за горло. – Да как же тогда узнали, что это он? А ежели кого другого ты привёз? – пытливо глядя в его лицо вопрошала она.
Вздохнув, Тимошка полез за пазуху и вытащил что-то, завёрнутое в грязную тряпицу.
- Вот, барыня, - протянул он ей фамильный перстень Раневских и тонкое обручальное колечко. – На руке было надето.
Тимофей вновь забрался на козлы:
- Вы бы присели, на ногах едва стоите.
- Я сама, - махнула рукой Софья и побрела к дому вслед за телегой, сжимая в кулачке два злополучных кольца, разом лишившие её всякой надежды.
Дойдя до своих покоев, она положила на столик кольца, скинула на пол плащ, стащила с рук перчатки и без сил опустилась в кресло. «Его больше нет. Не вернётся. Обманул!» - закрыла она глаза. - Нет его больше! Нет! Нет!» - подскочила она с кресла и зашлась, захлебнулась собственным криком. Осознание произошедшего обрушилось на неё подобно лавине. На шум прибежала Алёна и замерла на пороге, глядя на Софью, в исступлении катающуюся по полу.
- Софья Михайловна, - пролепетала испуганная камеристка. – Господи! Да что же это!
- Убили! – тихо подвывая, зарыдала Софья. – Убили его!
Услышав её, в дверях тихо вскрикнула Кити, прибежавшая на шум в покоях Софьи. Лакей, стоящий за барышней, едва успел подхватить внезапно обмякшую девушку.
- Карла Витольдовича позовите, - глядя на обезумевшую хозяйку, крикнула столпившейся в дверях прислуге Алёна.
Оттолкнув девушку, Софья выбежала вон из комнаты. Вихрем, слетев с заднего крыльца, она бросилась к телеге, с которой дворовые осторожно снимали гроб с телом хозяина.
- Все вон пошли! – крикнула она, расталкивая прислугу.
Поставив гроб на землю, мужики отошли на почтительное расстояние, с изумлением глядя на то, как их всегда аккуратная и кроткая барыня растрёпанной фурией кинулась на крышку заколоченного ящика. Софья разрыдалась, не обращая внимания, что занозы из плохо оструганных досок впиваются в нежную кожу ладоней.
- Софья Михайловна, голубушка, - склонился над ней Вебер, вышедший следом, – Поднимайтесь. Негоже так. На все воля Божья, все там будем.
- Оставьте меня, Бога ради! Оставьте! – цеплялась за крышку Софи, когда двое дюжих лакеев по знаку Вебера попытались поднять её с земли.
- За доктором езжай! – прикрикнул на переминающегося с ноги на ногу казачка Вебер. – Барыню в покои её несите, да заприте там, - распорядился управляющий, и перекрестился, бросив мимолётный взгляд на гроб. – Заложи коляску, - крикнул он конюху. – Гроб в образную снесите. Чего встали?! - обернулся он к, неловко топтавшимся на месте мужикам.
Софья пришла в себя в собственной спальне. Поднявшись, села на постели и со стоном схватилась за голову: виски стиснуло болью, словно стальным обручем. В кресле встрепенулась задремавшая было Алёна.