Страница 26 из 32
— Садись, героиня, подвезу. Почти двое суток в камере, а туда же, бегать. Мне за тебя отчитываться, между прочим!
Не отвечая на ворчание, Лиля благодарно улыбнулась и забралась на переднее сидение. Пришлось убрать с него плюшевую зеленую белку, малость погрызенную и слегка замусоленную. Сначала подумала, что у него собака, но заметила на заднем сидении детское кресло.
— На старый, на новый? — спросил Михаил, выруливая со стоянки.
— Старый.
— Отлично, мне как раз дальше по Садовому, — кивнул он.
До Арбата доехали быстро — суббота, без пробок. Лиля внимательно выслушала рекомендации на ближайшие два дня — не переутомляться, не злоупотреблять метро, есть побольше фруктов и ничего тяжелого. Пообещала послезавтра быть к четырем в центре, поблагодарила, что подвезли, и выскочила из машины.
На Арбате было людно, шумно. У сувенирного расположились приятели-конкуренты, струнники из консы. Играли маленькую ночную серенаду Моцарта — народ образовывался, проникался и кидал в футляр от скрипки мелочь. Увидели Лилю, закивали, заулыбались. Она тоже махнула в ответ.
Своих услышала издалека — Настасья распевала "Карамболину". С гитарным сопровождением получалось своеобразно, но публике нравилось. Лиля остановилась на минутку, выровняла дыхание, вытащила из рюкзачка флейту и подошла. Настя, не прерываясь, кивнула — мол, вижу тебя, подключайся.
Два часа пролетели незаметно. Сыграли немножко Россини в сенькиной джазовой обработке, дважды отдали дань любимому Настасьей Гершвину. На «Summertime», как всегда, собралась толпа, кто-то даже подпел. Даже в ноты! На этнику и баллады слушателей тоже хватало, а по случаю солнечной погоды народ не жмотился. В общем, вечер удался.
— На пиво хватит, — резюмировал Сенька, когда буквально в десяти шагах панки принялись расчехлять бас. — Пора сворачиваться.
Нахальных укуренных деток весь Арбат считал стихийным бедствием, но связываться не хотел никто. Потому — просто уходили за пределы слышимости, или уходили совсем. Настасья гневно засопела и уже открыла рот, обругать конкурентов. И закрыла — к ним протолкался новый слушатель. Вроде ничего особенного, только в толпе он выглядел как контрабас среди скрипок — вроде родня, но дальняя.
Лиля его сразу узнала. Тот испанский разбойник из кафе, еще улыбался сочувственно — и он же курил на крыльце, точно: высокий, коричневая дубленка, пахнет вишневой смолой. Сейчас разбойник тоже улыбался, чуть заметно. А в руках у него была коробочка.
Он бросил что-то в футляр от гитары, подошел к Лиле, достал из коробочки орхидею и протянул ей.
— Играете чудесно.
И смешался с толпой. Настька присвистнула, тронула восковой лепесток ногтем.
— Широкий жест.
Лиля повертела орхидею в руках, посмотрела на Сеньку, прыснула и сунула цветок ему за ухо. Сенька выпучил глаза и заржал, Настасья фыркнула и тоже заржала. Один Мастер Тыква, он же ударник от бога, он же мизантроп с аккордеоном из районной музшколы, недоуменно пожал плечами и спросил:
— Что, собираемся?
— Неа, — ответила Лиля и уставилась в небо. Уходить расхотелось — захотелось напоследок выдать что-нибудь этакое, чтобы слушатели ахнули. Чтобы посмотрели… не как разбойник с орхидеей, а как… как Эри.
Лиля мысленно выругалась — нашла ценителя! Игрового персонажа! Только что делать, если ее никто не слушал так, как он? Тряхнула головой, поднесла флейту к губам и заиграла вступление. Соль-минор, пять тактов до вокала… Мастер Тыква счастливо вздохнул и поднял на стойку свою «маленькую радость» — комплект из восьми там-тамов, собственноручно изготовленных им из долбленных тыкв. Сенька вступил на третьем такте, а потом — Настасья, тихо и проникновенно:
— Все иду-спешу к забытому дому… А услышит меня кто, кто ответит?
Отвечал ей Тыква, неожиданным для такого нескладного парня мягким басом:
— Я услышу, моя боль-моя радость, я отвечу, я — бурьян придорожный.
Флейта в лилиных руках казалась тростниковой дудочкой, вспоминался запах костра, еловых веток, конского пота. И тепло рябинового месяца в ладони…
— Плащ истерся, сапоги износились…