Страница 40 из 73
Он танцевал, разминая железные и гибкие мускулы, не столько славя всеблагого Будду и исполняя свой религиозный долг, сколько просто подчиняясь вечному режиму, в котором жила Вселенная, и который он чувствовал каждой клеткой своего тела.
У Дзигоро не было определенного распорядка. Он вставал еще до рассвета, чтобы встретить солнце, а потом занимался тем, что просила душа: собирал травы, готовил лечебные отвары, разыскивал в горах редкие минералы и шлифовал их, чтобы открыть спрятанную красоту. Или просто бродил, наблюдая за жизнью природы, и учился у нее, как вчера, как неделю назад, как всегда. Дзигоро не пытался постичь тайны мироздания, проникнуть мыслью в сущность Богов или открыть тайну бессмертия. В своем великом смирении он просил Природу научить его жить в равновесии с миром, принимая и отдавая, вдыхая и выдыхая, умирая и возрождаясь вновь.
Дзигоро был мудр, хотя сам так не считал.
Сегодня у него было дело - раненый пес. За ночь он выспался и отдохнул. Дзигоро положил легкую, сухую ладонь на громадный лоб собаки и тихо приказал: "Спи!", но пес не подчинился. Это удивило китайца. Обычно его сила, которую он называл Даром Будды, а городские невежды именовали магией, действовала на всякую живую тварь. Однако, хоть пес и не заснул, но враждебности не проявлял и спокойно позволил Дзигоро осмотреть раны и заменить повязки. Он был все еще очень слаб и двигаться не мог. Прошлую ночь Дзигоро вспомнил с содроганием. Чтобы дотащить тяжеленную собаку до пещеры, понадобилась вся его сила до капли, и все-таки ее не хватило. Пришлось немного зачерпнуть из того источника, откуда Дзигоро черпать избегал, потому что это могло нарушить равновесие, и только Боги знали, в какую сторону и насколько отклонятся чаши весов.
Китаец приготовил немудрящий завтрак, отложил в миску и заботливо остудил. Пес посмотрел на темно-бурое месиво и отвернулся, не соизволив даже понюхать.
- Я понимаю, тебе нужно мясо, - вздохнул Дзигоро, - но тогда тебе следовало попасть к другому лекарю. Видишь ли, моя вера запрещает мне проливать кровь не только человека, но и животного. Будда, которому я поклоняюсь, призывает к мирной, добродетельной жизни в равновесии с природой. Мы не употребляем в пищу ни рыбу, ни мясо и довольствуемся плодами и злаками.
Пес презрительно фыркнул. Это было так по-человечески, что Дзигоро невольно рассмеялся.
- Тебе это не интересно. Понимаю. Но, видишь ли, в неизъяснимой мудрости своей, Будда запретил своим последователям силой тащить всякую тварь на путь добродетели. И поэтому, как только ты поправишься - я отпущу тебя на все четыре стороны. Ты сможешь охотиться сколько твоей душе угодно, но только не здесь. Вблизи пещеры звери ручные, они не ждут от человека беды. Поэтому я отведу тебя поближе к Хорасану. Или в куда-нибудь в другое место.
Собака смотрела на Дзигоро внимательно, словно понимала каждое слово. Китаец почувствовал беспокойство. Оно было вроде бы беспричинным, но Дзигоро был достаточно мудр, чтобы знать, что ничто в этом мире не происходит без причины. Он почувствовал это еще вчера, но отнес насчет Черной Башни, в тень которой он так неосмотрительно забрел. А сегодня, когда встречал солнце, с новой силой ощутил странную тяжесть или, скорее, тревогу. Это не была тревога за жизнь собаки. Это было нечто чуждое спокойствию и гармонии, которые установились в его жилище. Нечто, похожее на угрозу, высказанную вполголоса.
- Очень странно, - пробормотал Дзигоро, - но меня не покидает мысль, что где-то я тебя уже видел. Этого, конечно, не может быть. Я вообще не понимаю, откуда ты взялся. Я думал, что последние псы твоей породы вымерли столетия назад. Но мне почему-то кажется, что твои серо-зеленые глаза я уже где-то видел. И, определенно, расстались мы не слишком дружески. Что это? Может быть, я начинаю сходить с ума?
Пес зевнул, глядя на Дзигоро без интереса. Все его рассуждения навели скуку, а от миски с тушеными овощами воротило, но в целом здесь было неплохо - сухо, уютно, спокойно. Боль в ранах затихла, но слабость осталась, и Йонард решил не думать о своем положении до тех пор, пока не окрепнет. А потом все решится само собой. Такому великому магу, который за одну ночь перенес его по воздуху от Черной Башни до своей пещеры, конечно, ничего не стоит расколдовать его обратно в человека. Когда он окрепнет, он найдет способ растолковать китайцу, кто он такой, тем более, что маленький человек был далеко не глуп. А потом он пойдет искать Керама.
Йонард и сам не терпел излишней роскоши, считая, что она разнеживает тело и превращает воина в евнуха или женщину. В пещере Дзигоро ему понравилось: очаг, топчан, покрытый мешком с душистой травой, стол, низкая скамья, пара мисок, несколько горшочков. Вертела, чтобы жарить мясо, Йонард не приметил, и в первую минуту удивился, но потом речь китайца объяснила ему эту странность. Если бы мог, Йонард пожал бы плечами, но он не мог и только фыркнул. Получилось это достаточно ехидно. Во всяком случае, Дзигоро понял и от души посмеялся.
Внезапно Йонард почувствовал, что куда-то проваливается. Темное, жестокое и беспощадное "нечто" захватило его своими щупальцами и потянуло вниз. Он почувствовал, что сознание гаснет, и последним усилием воли воззвал к китайцу: "Дзигоро, помоги мне!". Но его глотка издала лишь истошный собачий вой.
Дзигоро чуть не погиб. Огромный пес, только что дремавший у очага мирно и безучастно, неожиданно взвыл, как потерянная душа. А потом льдистые глаза вспыхнули яростным белым пламенем безумия, и пес метнулся к нему, целя своими страшными челюстями в горло. Только годы ежедневных тренировок позволили китайцу отскочить, принять боевую стойку и отразить натиск взбесившегося пса, грянув меж ним и собой стену синего пламени. Пес ударился о нее, взвыл, словно пламя и впрямь опалило ему шкуру, заскреб лапами и припал к земле, намереваясь поднырнуть и, обрушившись на Дзигоро всей своей тяжестью, подмять его под себя. Лучшая оборона это нападение. Учитель за такую мысль заставил бы Дзигоро стоять полдня в позе "танцующая обезьяна" и держать на голове и колене полные плошки воды. Но учитель был далеко. Синее пламя обратилось в клинок и ударило пса. Он взвыл и покатился по полу. Боль, которую испытывала бедная бессловесная тварь, была нестерпимой. Дзигоро забыл, что едва не погиб, забыл, что пес взбесился, забыл, что только защищался. Он кинулся на колени, обеими ладонями сдавил голову пса, и вцепился своим темным властным взглядом в его бешеные глаз. Что-то знакомое коснулось его. Знакомое, грязное и противное. Что-то тянулось к нему сквозь серо-зеленые глаза собаки, пытаясь схватить за горло и придушить. Дзигоро понял, что борется не с собакой. Он борется за собаку. За это сильное тело, в которое, пользуясь временной слабостью, вошла nbsp;чужая воля.