Страница 18 из 45
Вихоть раздраженно фыркнула.
- Прекраснодушные разговоры постороннего человека! Вы знаете, какая у учителя основная задача в классе? Не дать ученикам сесть себе на шею!
Я засмеялся:
- А я по простоте своей думал, что преподаватель должен научить ребят знанию наук и человеческого поведения...
- Безусловно! Но это цель! а метод - не дать себя оседлать развеселой ораве в тридцать человек, иначе никаких знаний преподать им невозможно...
- Екатерина Сергеевна, я сам учился несколько лет в классе у Коростылева, и ребята мы были не менее бойкие, чем нынешние, но никогда нам не удавалось да и, честно говоря, не хотелось оседлать Коростылева... Не знаю, может быть, он постарел сейчас...
- Я и не говорю, что именно его класс мог оседлать, но постарел он безусловно. Иначе и нельзя объяснить то, что он говорил ребятам... - Она шла уже такой дробной рысью, что трясся тротуар.
- А чего же он такого говорил? - всерьез удивился я.
- Да сейчас-то и вспоминать об этом неуместно, но Николай Иваныч дошел до того, что его отдельные высказывания нельзя расценить иначе как религиозную пропаганду...
- Что? что вы говорите такое?
- То, что слышите! Он объяснял ребятам, что Александр Невский не более не менее - святой... Да-да! Христианский святой... - Она дышала возмущенно тяжело, искренне.
Я засмеялся: через множество лет сквозь кривую призму ее убогого воображения и затаенного недоброжелательства вернулся ко мне старый урок Кольяныча.
...- Запомните, дети, никогда не рано совершить доброе, никто не может быть слишком молод для подвига - великому князю Владимирскому Александру Невскому на Чудском озере было двадцать три года, а почти через полтысячи лет он был причислен к лику святых и канонизирован. Не потому, что церковь осознала его святость, а потому, что Петр I нуждался в легендарном великом герое, который отвечал житейским представлениям простых людей о святости, то есть самом дорогом нам, самом заветном, навсегда связанном с истиной, благом, любовью и преданностью нашей Отчизне. И от этого имя Александра Невского, как и полагается святому, нетленно, ибо приходит к нам из мглы времени всякий раз, когда земля наша в беде и опасности...
- Вы смеетесь? - сердито выкрикнула Вихоть.
- Нет, я не смеюсь. Я грущу, а вы считаете, что детям не надо говорить о том, что Александр Невский был прославлен и почитаем как святой благоверный воитель?
Вихоть круто повернула направо в тенистый зеленый переулок, слабо освещенный старыми желтыми фонарями, застроенный деревянными домишками с лавочками у калиток, она так резко рванула в сторону, что я чуть не пролетел мимо, но сумел сманеврировать и устремился вдогонку ее размашистому мощному шагу.
- Да, я уверена, что это ненужная, вредная информация, мешающая неокрепшему детскому сознанию выработать четкое, ясное мировоззрение.
Я вздохнул:
- Бедный Владимир Мономах...
- При чем здесь Мономах? - настороженно - подозрительно спросила завуч.
- Дело в том, что основателя и собирателя Руси тоже почитали святым.
- Ага, я вижу, Коростылев воспитал достойного ученика! - ядовито заметила Вихоть, и я легко представил себе, как она распекает в учительской ребят-штрафников.
- Я надеюсь, - ответил я тихо. - Я бы очень хотел быть достойным учеником Коростылева. И позволю себе заметить, что он не занимался религиозной пропагандой, а делал самое трудное, что выпадает на долю учителя...
- Интересно знать, что же вы считаете самым трудным в нашей работе? запальчиво спросила Вихоть, и меня охватила тоска от бессмысленности нашего разговора, его бесплодности и безнадежности. Нельзя словами раскрасить пепельно-серый мир дальтоника.
- Я, наверное, не смогу вам этого объяснить, но сказать вам о том, чем занимался целую жизнь Коростылев, я обязан. Несколько десятилетий подряд он множеству детишек мягко и настойчиво прививал мысль, ощущение, мировоззрение, что класс, школа, город, страна, мир - огромная семья этого маленького человека и все нуждаются в его помощи и участии. Он приучал нас к мысли, что наша история - это не хронологическая таблица в конце потрепанного учебника, а наша родословная, живое предание о нашем общем вчера, без которого не может быть завтра. Он объяснил, растолковал, уговорил нас всех, заставил поверить, что литература - это не образ Базарова или третий сон Веры Павловны, а мироощущение народа, его ищущая, страдающая и ликующая душа, выкрикнутая в вечность... А-а! - махнул я рукой с досадой. Что там говорить сейчас!..
- Действительно, что вам со мной говорить! Где уж нам понять вас, столичных! - обиженно проржала Вихоть, - но я, между прочим, на разговор с вами не набивалась...
- Это правда, - согласился я. Впереди замаячил перекресток, и мне стало любопытно, куда она повернет - налево или направо? - Вы действительно на разговор со мной не набивались. Мне даже показалось, что вы избегаете разговора со мной.
- Это почему еще? - вскинулась она и, убыстрив шаг, не дожидаясь моего ответа, свернула за угол направо. - Чего это мне избегать разговора с вами?
Это занятно. Интересно, что она пошла направо. Она ведь сказала, что идет не домой.
- Вы избегаете со мной серьезного разговора о том, что могло произойти в школе...
- А, что должно было - произойти в школе? Слава богу, в моей школе все в порядке! - Она говорила с нажимом: В МОЕЙ ШКОЛЕ... ВСЕ... В ПОРЯДКЕ...
- Сомневаюсь...
- А мне безразлично, сомневаетесь вы или нет! К школе это не может иметь отношения... И, конечно, мне не нужно, чтобы вы без серьезных оснований тормошили всех, допрашивали - переспрашивали... Всю школу перебулгачите, а результатов будет нуль...
- А у меня есть серьезные основания, - сказал я уверенно. - По крайней мере два...
- Даже целых два! Мне не расскажете, конечно?
- Обязательно расскажу. Первое - вся жизнь Коростылева была замкнута на школу. У него не было в привычном смысле личной жизни вне школы, бытовые проблемы его не интересовали. Поэтому, скорее всего, телеграмма была инициирована какими-то событиями в школе, о которых я обязательно узнаю. В этом я вас уверяю...
- На здоровье! Тем более, что в информаторах нужды на будет, а второе?