Страница 17 из 45
- Да нет уж, спасибо... Я не домой, и идти мне тут рядом совсем...
- Тогда я могу вас проводить, - предложил я.
- А чего провожать? - громко засмеялась она, и ее смех вспорхнул в зеленых сумерках жестяной птицей. - Тут у нас не заблудишься, все рядом...
Я уже вылез из машины, скомандовал негромко Барсу: "Охраняй" - и подошел к задержавшейся в нерешительности женщине. Вихоть, ее зовут Екатерина Сергеевна Вихоть.
- Я все равно хотел вас повидать, мне надо с вами поговорить по делу, сказал я настырно, а она пожала плечами, нехотя согласилась:
- Если по делу, то конечно...
- А вы опасаетесь, что бездельные вечерние прогулки с малознакомым мужчиной вас могут скомпрометировать? - поинтересовался я.
- Меня никакими обывательскими сплетнями не скомпрометируешь, - резко врубила она мне, - но заботиться о своей репутации педагога я обязана...
Она была сейчас похожа на дот - огромное неприступное сооружение, которым стремятся завладеть какие-то несуществующие захватчики, а может быть, она нарочно придуривалась, стараясь оттянуть время? Может быть, ей сейчас не хотелось говорить со мной?
Но я уже стряхнул с себя оцепенение просоночности, я делал привычное мне дело - разговаривал с людьми. Дело в том, что настоящая розыскная работа - это не ползание по земле в поисках следов и не преследования, не охота, не засады. Это просто разговоры. Много разговоров. С людьми интересными и противными, искренними и лживыми, мудрецами и дураками. Горы слов просеиваются через сито моего интереса, массу сведений трясу я на грохоте своих представлений о возможном и необходимом, пока не заблестит на дне искорка правды, бесценная крупица истины.
- Заверяю вас, Екатерина Сергеевна, что я человек очень строгих правил и знакомство со мной никоим образом подорвать вашей репутации женщины и педагога не может...
- Я не в том смысле... - слегка смутилась Вихоть, получив от меня гарантии, что я не начну прямо здесь, на вечерней улице, терзать ее репутацию. - Я это так сказала, вообще...
- Вот и я сказал так просто, вообще. - Мы пошли потихоньку по улице рядом, но взять ее под руку я не рискнул, поскольку от такой ревнительницы своей репутации за подобную вольность можно было бы в два счета схлопотать по физиономии. Несчастные беззаветные хранительницы рубежей, на которые никто не посягает!
- Как вы думаете, Екатерина Сергеевна, кто мог отправить Коростылеву эту телеграмму?
- А почему вы именно меня об этом спрашиваете? - вскинулась Вихоть.
- Я об этом спрашиваю всех, - мягко пояснил я. - А ваше мнение для меня особенно ценно...
- Интересно знать, почему же мое мнение вас интересует особо?
Я старался не смотреть на эту говорящую лошадь, только вслушивался внимательно - ее голос подрагивал, она странно реагировала на мои естественные вопросы.
- Вы же много лет вместе работали, хорошо знали Николая Иваныча. Вы, кажется, тоже словесница?
Она кивнула. В задумчивости она не замечала, что все время убыстряет ход, мы начали с вялого прогулочного шага, а сейчас она топала рядом со мной дробной, тяжелой рысью.
- Вы, Екатерина Сергеевна, завуч, на вас так или иначе замыкаются все преподаватели, ученики и их родители. Вы лучше других можете знать, к кому из них следует внимательнее присмотреться...
- Этого я не знаю! Мне вообще неприятно думать, что подобное могло быть как-то связано с моей школой.
- Приятно или противно, тут уж считаться не приходится. Думать надо, и для меня будут очень ценны ваши соображения...
- А какие у меня могут быть соображения? Скорее всего это сделал кто-то из старшеклассников. Очень трудная подрастает молодежь...
- Да, я думаю, что во все времена подрастающая молодежь была трудной для взрослых, а у кого-нибудь из старшеклассников конкретно были с Коростылевым конфликты?
- Ну, этого я не могу сказать... Вообще Коростылев был человек прекрасный, но согласиться с его педагогической методой я не могла. Особенно в последнее время. Может быть, это у него возрастное. Да, что сейчас говорить...
- А, что вас не устраивало в его педагогическом подходе?
- Да разве во мне дело? У него ребята распускались... После его уроков другим педагогам было трудно владеть классом.
- Поясните мне, Екатерина Сергеевна, что это значит... Я ведь в школьных делах профан.
- Да тут не надо быть специалистом, есть аксиома взаимоотношений учащихся и преподавателей. - Мы свернули направо в сонный переулок, и сразу же на столбах заморгали, затеплились лампы дымным сиреневым светом, постепенно наливавшимся яркой голубизной. И рой мошкары заходил кружащейся сетью вокруг истекающих слабым, неуверенным свечением фонарей.
Завуч не то досадливо, не то сердито сказала:
- Коростылев или не мог, или не считал нужным поставить необходимый барьер между собой - воспитателем - и учениками - воспитуемыми, а без этого водораздела педагог обязательно спускается с высоты своего опыта и авторитета до уровня детей. Ведь школьники - это дети, и они должны точно знать, что такое дисциплина, что можно, чего нельзя, где проходит грань между ними и взрослыми... Сейчас и говорить-то об этом неуместно, но доходило до курьезов...
- А именно?
- Да этим "именно" числа нет. Ему балбес-десятиклассник Самочернов официально заявляет на уроке, что считает Высоцкого поэтом лучше Маяковского, а Коростылев вместо того, чтобы поставить на место этого наглеца, начинает вместе со всем классом абсолютно серьезно разбирать, почему им нравится сейчас Высоцкий. - Она тихо взглянула на меня и с искренним ужасом тихо сказала. - Они на уроке пели Высоцкого. С ума сойти можно...
- Екатерина Сергеевна, а может быть, это все выглядит не так драматически? Может быть, Коростылев на этом уроке соединил для детей кажущийся им разрыв между Маяковским и Высоцким?
- Нет! Этого не может быть! Можно только разрушить вечные ценности в неустоявшемся детском сознании...
- Екатерина Сергеевна, я не педагог, в теории воспитания понимаю мало, но я хорошо знал Коростылева. И вот какой вопрос возник у меня: а вдруг он не опускался до детского уровня мышления, а поднимал их до себя? Вдруг он сам восходил к удивительному миру детского чувствования, нам, взрослым, уже недоступному?