Страница 46 из 119
- Что приключилось, Спиридон Иваныч?
- Да вот из милиции, проверка документов, вы уж отворите,- сказал виновато дворник, и Соболевская, сняв цепочку, открыла дверь, зажгла свет в прихожей.
Я поздоровался и сразу же, бормотнув "извините", прошелся по квартире ни в комнатах, а было их две, ни в крохотной кухоньке, ни в таком же крохотном туалете никого не было. Только убедившись в этом, я вернулся в прихожую, сказал хозяйке:
- Извините, пожалуйста, гражданочка. Служба! - И, разведя руками, пояснил: - Время трудное, паспортный режим приходится соблюдать.
Соболевская хмуро, без всякого сочувствия, кивнула. На ней был толстый махровый халат, голова низко - по самые брови - плотно завязана шелковой косынкой, лицо покрыто таким густым слоем лого крема, что черты толком разглядеть невозможно. Я помялся немного, попросил:
- Мне бы поговорить с вами хотелось. Можно?
Соболевская пожала плечами:
- Н-ну... Если это необходимо... Извините за такой вид... Лицо - мой профессиональный инструмент... Прошу в гостиную.
Мы прошли в гостиную - небольшую, на мой взгляд, богато обставленную комнатку, очень не похожую на ужасный внешний вид "строения 2". Многое мне здесь понравилось и удивило: красивый пушистый ковер, лежавший на полу, в то время как многие охотно повесили бы такой ковер на стену, кабы достали,- жалко мне было ногами топтать такую добрую вещь,- и стоящая на полу лампа в виде узкой длинной китайской вазы с огромным темно-красным пушистым абажуром, и коротконогий столик с хрустальной пепельницей и ворохом красивых заграничных журналов, и низкие мягкие кресла. Я так засмотрелся на все это, что чуть не забыл о цели своего прихода, но хозяйка, даже не предложив сесть, сухо напомнила:
- Так я слушаю вас...
Я взглянул на дворника, который столбом замер в прихожей. В предстоящем разговоре он был человеком лишним, и я сказал:
- Спасибо, Спиридон Иваныч, за службу. Свободен!
Дворник ушел, а я осторожно присел на краешек кресла - умаялся за день! - и приготовился спрашивать, не в лоб, конечно, а осторожно, с подходцем.
Соболевская, скривив губы, закурила длинную пахучую папиросу и тоже села.
- Ходят последнее время по разным домам разные люди...- начал я весьма неопределенно, поскольку и сам еще не представлял, как выстроить план атаки, и все слова, подходящие и уместные мысли испарились, и снова я с завистью вспомнил о Жеглове - он-то не растерялся бы,- но, поскольку Жеглов находился совсем в другом месте, мысленно махнул я рукой и пустился во все тяжкие: - Под видом, значит, государственных этих... служащих, жульничают, ну и... В порядке, так сказать, предупреждения... К вам приходил кто за последнее время?
- Только мои хорошие знакомые,- твердо сказала Соболевская и этим ответом напрочь отсекла возможность развития темы о каких-то неизвестных проходимцах. И тогда я плюнул на все подходы и спросил прямо:
- А четыре дня назад вечером к вам приходил... Кто такой?
Зажав длинный мундштук папиросы двумя пальцами и красиво отставив мизинец, Соболевская глубоко затянулась, выпустила узкую струю пахнущего медом дыма, не спеша, растягивая слова, сказала:
- А-а... Во-от вы о чем... Н-ну что ж... Этого человека я действительно мало знаю...- И надолго замолчала.
Я добыл из кармана измочаленную пачку "Норда", размял папироску, чиркнув трофейной зажигалкой, тоже закурил. Молчание затягивалось, но молчать - не разговаривать, молчать я могу всерьез и подолгу, и поэтому я спокойно потягивал дымок, аккуратно скидывал пепел в ладонь, пока весь табачок не прогорел и жженой бумагой не запахло; тогда я поднялся, отряхнул мусор в пепельницу и выжидательно посмотрел на Соболевскую.
- Не скрою, я хотела бы знать его лучше,- сказала она так, будто никакой паузы вовсе и не было. И огорченно развела руками: - К сожалению, у меня это не получилось...
Она опять молчала, глубоко вздыхала, думала о чем-то, должно быть, невеселом или неприятном, потому что глаза ее сначала увлажнились, а потом зло сощурились, она с силой раздавила окурок в пепельнице и сказала:
- Это мой любовник. Бывший. Мы познакомились полгода назад случайно, и мне показалось, что... А-а!..- Она закурила новую папиросу.- В общем, у нас ничего не получилось и мы разошлись. Фокс - так его зовут. Вернее, зовут его Евгений, но он предпочитал, чтобы я называла его по фамилии...
- Работает?..- осведомился я деловито.
- Секрет! Он скрывал, где работает, где живет... У него сплошные секреты!
- Да?
- Как-то раз он дал мне понять, что имеет отношение к СМЕРЖу.
- К СМЕРШу,- поправил я.
- Может быть,- равнодушно сказала Соболевская.- Я в этом не разбираюсь. И не в этом дело. Я не знаю, что он там по вашей линии наколбасил, но я ему... не верила. И всегда думала, что он плохо кончит...
- Это почему же?
- Н-ну... не знаю, поймете ли вы меня... Он, как бы это вам сказать... необычен, понимаете? Я имею в виду не внешность, о нет! Хотя он и красивый парень. Но я о другом. Он способен на поступок. Он дерзок. Смел. Силен. Не то что остальная мужская братия...
Я даже поежился - столько презрения к "остальной мужской братии" прозвучало в ее голосе,- и с неожиданным сочувствием подумал, что немало, верно, довелось ей горького хлебнуть в жизни, раз она так заостряется. Но что-то мы отвлеклись, и я напомнил:
- Насчет того, что он плохо кончит...
- А! У него всех этих качеств - слишком. Таким людям трудно удержаться в границах дозволенного.
- Понял,- кивнул я.- И давно вы разошлись?
- Три месяца назад. И больше не виделись, кроме того раза, о котором вы спросили.
- А что случилось? Пришел он зачем?
- Всего-навсего за бритвенным прибором.
Я подумал и спросил вроде бы в шутку:
- Срочно побриться захотел?
Но Соболевская ответила вполне серьезно:
- У него "жиллет" - хорошая заграничная бритва, и он ею очень дорожил.
Довод этот мало меня убедил, но я уже сообразил, что с такой собеседницей не очень-то поспоришь, и сказал мирно:
- Ага, ясно. Где он живет?
Соболевская впервые за весь разговор улыбнулась:
- Мне стыдно за свое легкомыслие, но... он не хотел говорить, а я его не допрашивала...