Страница 37 из 48
...Лизка одна на всем свете меня любит. Больше ни один человек. Да и она-то наверняка какую-нибудь мыслишку при себе имеет. Думает, наверное, что я большой внешторговский босс, собирается со мной за границу ехать. А кукиш не хочешь? В тюрьму, в Потьму, со мной не желаете, дорогая невеста? Ах, не желаете! Вы, оказывается, вовсе собирались со мной в Монреаль, на Всемирную выставку? Так нате, выкусите! Вы, наверное, полагаете, что у меня в МИДе задержка с заграничным паспортом? Извините! В заграничном паспорте графа "фамилия" узкая -- мои шесть фамилий туда не влезут. Вот так! Угодно? Нет? Катитесь тогда..."
Крот прямо из горлышка допил остатки коньяка.
"Нет, дорогой друг мой и компаньон, гражданин Хромой! Если вы уже отправили анонимочку, то милиция здесь найдет от мертвого осла уши. Вот так, уважаемый Виктор Михалыч!
Уходить надо. Скорее. А если уже дом оцепили? Если у дверей возьмут? И за Коржаева?.. Красный свет зажигается за два часа и гонг..."
Крот обессиленно упал на стул. Он был совершенно мокрый и чувствовал такое же головокружение, как утром в шкафу. Сейчас упадет в обморок...
-- Нет, врете, не упаду! Мне не хочется смотреть на красный свет, не хочу слышать гонг. Я жить хочу. Жи-ить! -- заорал он. -- Я не хочу умирать, а они чтобы все жили! Я не хочу умирать! -- и вдруг, разорвав воротник рубашки, истерически зарыдал. Слезы текли по грязным небритым щекам, смешиваясь с каплями пота, оставляя в бороде темные потеки. -- За что мне умирать? Я молодой, жи-ить, жи-ить!
Тряслись руки, лицо, и он катался головой по столу, повторяя визгливым шепотом одно слово: "Жи-ить! Жи-ить!"
Потом встал, обвел мутными красными глазами комнату. Стены были залиты кровавым багрянцем заката. "Уходить! Уходить отсюда скорее! Хромого потом по телефону найду. К старухе надо ехать в Останкино! Туда никто дорожки не знает".
Он надел пиджак, взглянул на часы. Двадцать две минуты восьмого. Потом подумал, что так нельзя выходить на улицу: в таком виде, с бородой, с разорванной рубахой, он будет привлекать внимание. Побежал в ванну и, вырывая клочья волос, торопливо водил электробритвой по лицу. Умылся, пригладил волосы, надел чистую рубашку. Из шкафа достал чемоданчик, положил в него пачку бумажек, еще пару рубах, носки. А-а, черт с ними! Некогда. Надо написать пару слов Лизке. Но под рукой не было карандаша. Ладно, потом позвоню в парикмахерскую... Уже дошел до двери, вернулся. А что, если она испугается и заявит в милицию, будто он пропал? Снова начал шарить по карманам, но ручка куда-то запропастилась. Зажег спичку и обгорелым концом нацарапал на листе бумаги: "Я ушел. Позвоню. Гена".
-- Все, теперь все...
Девятнадцать часов тридцать минут
-- Здравствуй, Шарапов, -- сказал Тихонов. -- Вы здесь давно?
-- Только что прикатили, -- круглолицый, невысокого роста оперативник со спокойными голубыми глазами, взглянул на часы: -- Ехали четырнадцать минут. Ребят послал посмотреть, нет ли черного хода.
-- Нет. Я уже узнавал. Но на шестом этаже есть чердачный переход.
-- Ясно. Пошли!
-- Пошли, отец.
-- Интересно, у него пушка есть?
-- Вы имеете в виду огнестрельное оружие, майор Шарапов? В переводе с жаргона?..
-- Не язви, сынок, с моей клиентурой и не к тому привыкнешь. Это вам хорошо: клиент у вас интеллигентный, хоть про литературу с ним во время обыска беседуй.
-- Между прочим, клиент, к которому ты идешь с протокольным визитом, проходит по линии ОБХСС...
-- Ведомственные споры -- это сейчас не актуально.
-- А я не спорю. Просто напоминаю, что вы мне приданы в усиление. И войду туда первым я. Шарапов покачал головой:
-- Не-е. Он в нашем розыске.
-- Ну, хватит, -- твердо сказал Стас. -- Я тебе сказал уже. Все.
Он незаметно пощупал задний карман, в котором лежал пистолет.
-- Пошли.
Тихонов подошел к машине, вытер с лица пот ладонью, открыл дверь.
-- Идемте, Лиза. И не волнуйтесь. Лизу трясло, хотя влажная духота на улице была уже нестерпима. Она взяла Тихонова за руку:
-- Что будет?
Тихонов хотел улыбнуться, пошутить, но улыбка получилась кривая, и он сказал грустно:
-- Не знаю, Лиза. Это все очень сложно. -- Потом подумал и спросил: -У него оружие есть?
Лиза вспомнила холодный мерцающий блеск "вальтера" и заплакала.
-- Он совершил преступление?
-- По-видимому, да. И очень тяжкое.
Она заплакала сильнее, и на шее у нее прыгал маленький комочек, и она никак не могла задушить своих слез, давилась ими. Тихонову казалось, что сердце у нее прыгает и рвется в горле и она не выдержит этой духоты, горя и напряжения. Он обнял ее за плечи и вошел с ней в подъезд. Сзади стоял, не глядя на них, Шарапов, и по его широкоскулому лицу было видно, что настроение у него отвратное.
-- Скажите, Лиза, я вас снова спрашиваю: у него есть оружие?
-- Не могу я, не могу! Ведь я его люблю! И это предательство...
-- Это не предательство, --- сказал Тихонов, -- это человеческая честность. Хотя бы потому, что я могу через минуту получить пулю в живот. И если это случится, то потом его расстреляют.
Лиза молчала.
Стас отпустил ее и повернулся к товарищам:
-- Топаем наверх, Шарапов. Открой только дверь лифта, чтобы кто-нибудь не вызвал сверху.
Когда они уже были на площадке второго этажа, Лиза свистящим шепотом сказала:
-- Стойте. Стойте, Тихонов!
Стас перегнулся через перила, холодно спросил:
-- Что?
-- У него пистолет есть. "Вальтер". И он, наверное, с ним никогда не расстается. Я видела его... Тихонов обернулся к Шарапову.
-- Во-о, дела-то! А, отец?
Лиза бежала за ними по лестнице.
-- Подождите! Я пойду с вами. Я сама открою дверь. Я не хочу, я не хочу, чтобы его расстреливали... Я его дождусь...
-- Не ходите с нами, -- остановил ее Тихонов. -- Стойте здесь, Дайте мне ключ. Оставайтесь на месте, вы можете все испортить. Сейчас подойдут наши: товарищи, вы обождите нас вместе с ними... -- Потом спросил: -- У вас цепочка на двери есть?
-- Нет.
Они поднялись еще на один этаж. Постояли.
-- Что это ты так тяжело дышишь? -- спросил, усмехаясь, Шарапов.
-- Жара. А ты?
-- А мне страшновато, -- просто ответил Шарапов и негромко засмеялся.
-- Шарапов, ты ли это говоришь, старый сыщик?