Страница 7 из 31
Почти неожиданно она оказалась спасена от жестокой смерти. За этим последовала бурная феерическая ночь со страстным любовником.
Теперь Агния очнулась от охватившей ее эйфории и мало-помалу трезвела. Приходя в себя, она начинала осознавать весь ужас произошедшего. На женщину беспросветной тяжестью наваливалась безысходность ее нынешнего положения.
Она, Агния Афродитская, блиставшая когда-то в высшем свете, сводившая с ума сотни сильных мира сего, ярчайшее украшение аристократического Эротполиса, теперь – всего лишь жалкая рабыня. А владеет ею никто иной, как ее же бывший раб. Такого ей бы никогда не привиделось даже в самом фантастическом сне после самых бурных возлияний и после нескольких ночей кряду, проведенных в бурных оргиях. Такого бы просто не вместило ее сознание. И вот это свершилось.
Теперь Агния была облачена в короткую тунику из грубой холстины серого цвета – одеяние рабыни – и подпоясана старой веревкой. Женщина скрепила на затылке свои всклокоченные зеленые волосы, умылась, привела себя в порядок и выглядела вполне миловидной, скромной служанкой. Однако от прежней роскошной красоты не осталось и следа. Весь облик Агнии выражал теперь смирение, покорность и подавленность.
Все утро, жалкая и потерянная, женщина просидела у ног своего господина, уткнувшись лицом в его колени, и не решалась поднять глаз или вымолвить слова. Ее новоявленный владелец, Марсий Аресский, был также погружен в молчание, угрюмое и задумчивое. Оно могло предвещать Агнии какое угодно решение ее участи. Обрела ли все-таки новоприобретенная рабыня благоволение в глазах господина?
Пространство за колоннадой, занавешенное тяжелым, темно-красным бархатом, было погружено в полумрак. Здесь стояло низкое ложе, застеленное пушистым пестрым ковром, на котором они провели ночь. Из позолоченной лампы струился неровный, колеблющийся свет. Все предметы в нем приобрели нереально-фантастические очертания. По углам расползались зловещие, колдовские тени.
Наконец, не выдержав томительной неопределенности, Агния набралась решимости и первой нарушила молчание.
– Марсий, – промолвила она запинающимся шепотом, – ты ведь подарил мне жизнь, правда? Ты ведь не переменишь решения?
– Впредь ты, рабыня, должна называть меня не иначе, как доминусом, – проговорил он холодно. – Но на первый раз я тебя, так и быть, прощаю, – он милостиво положил сильную руку ей на голову. – А что касается моих планов относительно тебя, то отвечу лишь одно. Сегодня у меня хорошее настроение, и я не намерен убивать тебя. А дальнейшей твоей участи я пока не определил. Разве забыла, что это я, а не мойры, держу в своих руках нить твоей жизни?
– Мне страшно, – пробормотала она.
– Так трепещи, рабыня, перед своим господином.
– О, Марсий! – воскликнула несчастная и поспешно поправила себя: – Доминус Марсий! Если б Вы знали, как ужасно, как невыносимо чувствовать себя не человеком, а вещью, которую можно продать, подарить, сломать и выбросить.
Рядом не было никого, могущего утешить. Поэтому женщина оказалась вынуждена изливать свою скорбь перед ним, своим врагом, этим грубым варваром. Ведь он был единственным, на чье сострадание ей в настоящий момент оставалось уповать.
– Мне ли не ведомо это состояние? – усмехнулся Марсий. – Да, если хочешь знать, я ненавижу рабство больше, чем кто бы то ни было! Ненавижу каждым атомом своей души! В Сенате Революции я всегда ратовал за всеобщую свободу, свободу для всех наших врагов, для всех и каждого в Эротполисе. Не раз по этому поводу я до хрипоты спорил с диктатором Ульторием Авторитарием. Рабство – это тот позор человечества, который навсегда должен быть уничтожен, остаться за оградой строимой нами новой, светлой жизни. Впрочем, для тебя одной я решил сделать исключение, – Марсий снова с игривым злорадством усмехнулся.
Затем он поднялся во весь свой гигантский рост и придал лицу прежнее выражение холодной, величавой сдержанности. Воззрев сверху вниз на все еще сидящую у его ног Агнию, Марсий изрек тоном Зевса:
– Сегодня вечером я жду гостей, среди которых будет и правитель Ульторий Авторитарий. От тебя, рабыня, требуется сначала омыть ноги всем собравшимся, а затем прислуживать нам за столом.
И, не глядя больше на свою служанку, господин вышел за занавеси.
«Вот ты, дорогая, и стала рабыней до кончиков ногтей, – с грустной иронией сказала себе Агния, оставшись одна. – Ты готова охотно, если не с радостью, лизать пятки этим смердам, этим грязным свиньям, не достойным твоего мизинца, лишь бы только тебе сохранили это жалкое, унизительное подобие жизни. – Она подошла к зеркалу и, глядя на свое неузнаваемое отражение, словно бы даже с радостью продолжила: – Рабыня, рабыня! Это мраморно-белое тело, эти зеленые волосы, эти золотисто-янтарные, зеленоватые глаза, эти чувственные губы – уже не твои! Вся ты со всеми потрохами, со всеми своими мыслями и чувствами уже не принадлежишь самой себе! Он сказал, что лишь он один держит в руках нить моей жизни. Но разве это возможно? Ведь я свободна, изначально наделена свободой воли. Если эта воля окажется достаточно сильной, я даже под пыткой сумею сказать, что свободна! – в эту минуту пробудившаяся, взыгравшая в сердце Агнии гордость была сильнее всех прочих страстей, даже сильнее страха смерти и мук. – Неправда! Нить моей жизни принадлежит мне и только мне! За мной всегда остается право распорядиться собственной жизнью! Пусть эти презренные рабы видят, что у Агнии Афродитской хватит мужества умереть свободной!»