Страница 14 из 25
Талиан встретился с ней взглядом и изумлённо замер.
Её глаза… Они горели едва сдерживаемым триумфом! В них словно плескался живой огонь. Не преступница сидела перед ним в грубо сколоченной дощатой клетке — императрица на троне. Пока остальные мокли и дрожали от холода, она как будто наслаждалась.
Он оглядел её фигуру более придирчиво — и верно, при пристальном изучении от глаз не укрылись посиневшие губы, едва заметное дрожание пальцев и мурашки, выступившие на коже. Ещё несколько часов под дождём, и пленница простудится, заболеет и, вероятнее всего, умрёт.
Тан Тувалор не из тех людей, который будет тратить усилия и время лекарей на преступников, обвинённых в покушении на императора.
— Оде… яло…
— Вас укрыть, мой император? Вам холодно?
— Её… — Талиан указал взглядом на девушку. — Ук… рой…
Фариан огляделся вокруг, вытащил откуда-то свёрнутое шерстяное одеяло и, примерившись, метнул его в сторону клетки, но не докинул. Разочарование вспыхнуло и обожгло болью. Талиан впился взглядом в серую тряпку — и та, вместо того чтобы упасть, как ей и было положено, медленно поползла по воздуху вверх, сравнялась с полом клетки, забралась внутрь и замерла у ног девушки.
И в тот же момент живот, точно переспевший арбуз, разорвало болью. Талиан глухо застонал и стиснул зубы; на лбу выступил пот. Надо было дышать — чем чаще, тем лучше! — но из-за боли именно этого и не получалось сделать.
— Адризель всемогущий! — выругался Фариан, поспешно задёргивая кожаный полог. — Какого… я тут столько дней… а вы… Мой император… ох… — Он закрыл лицо ладонями, глубоко вдохнул и замер, пытаясь унять раздражение и злобу. — В общем, спите. Привал будет ещё часа через три. Вы утомились. Вам надо восстановить потраченные силы, а мне… а мне выпить отвара. Да… отвара…
Окончание фразы вышло откровенно кислым. Фариан переложил его голову со своих колен на шкуры, поправил одеяла и отполз куда-то вглубь повозки за отваром, где, уже не стесняясь в выражениях, продолжил распекать вполголоса.
Из глаз брызнули слёзы. Талиан дышал, как собака — часто и неглубоко, — и едва оставался в сознании. И лишь когда в лицо подул ветер, ласково коснувшись разгорячённой кожи, стало чуточку легче.
— Никогда! Слышите, меня? Никогда нельзя обращаться к родной стихии напрямую: без вспомогательных жестов и заклинаний, — Фариан сипел и обливался потом, выкрикивая каждое слово, как отборное ругательство, но своё дело делал: боль медленно отступала. — Иначе очень быстро начнёте улыбаться, как дурачок, и пускать слюни. Человеческий разум не в состоянии выдержать соприкосновения со стихией. Стихия — это хаос. В ней нет упорядоченности. Особенно в воздухе. Вы просто… долго… ах ты ж… не про… ы… вё… те…
Кровь хлынула ручьем, и как Фариан ни зажимал нос, всё равно часть попала ему на лицо. С этим надо было что-то делать.
Вытащив руку из-под одеяла, Талиан поймал раба за запястье.
— Достаточно.
Фариан, ничего не понимая, оторопело смотрел на него. Пришлось повторить:
— Ты сделал достаточно. Я… спать…
Слова отняли последние силы. Талиан закрыл глаза и, невзирая на пульсирующую боль и жар, вырубился практически сразу.
Второе пробуждение за день было не в пример спокойным, почти ласковым. Талиан лежал с закрытыми глазами и дышал вечерним воздухом — свежим после дождя, напоенным ароматами трав, до невозможного сладким. Лицо обдувал лёгкий ветерок. Под головой были знакомые уже колени.
Его не трясло, как в повозке. Не было слышно ни цокота копыт, ни лошадиного ржания. Наверное, это и был тот самый, обещанный рабом привал или разбитый на ночь лагерь.
Признаться, Талиану было всё равно. После сна он чувствовал себя заметно лучше.
— Как я могу взять силу сам? Я ведь могу? — спросил он, зная, что Фариан непременно услышит.
— Вам нужно достичь состояния предельной концентрации. Когда видишь мир чётко — и одновременно не видишь его. Тогда силуэты предметов расплываются, светлеют и растут в размерах. И можно почувствовать незримое тепло… — Фариан снял у него с шеи треугольник, вложил в ладонь и закрыл пальцами, пряча золотую пластину в кулак. — Попробуйте. Тепло есть во всём, что вас окружает. Просто… ну… потяните его к себе, как бы… собирая в воронку, что ли?
Талиан думал спросить про глаза — надо их открывать или нет? — но раньше вспомнил удар кинжалом. Это болезненно-острое ощущение мира вокруг, его всеобъемлющей мощи. Шелеста деревьев и колыхания травы на ветру. Свежести росы, выпавшей на кожаный полог палаток. Жара догорающих углей в кострах. И неба, необозримого неба, манящего своей глубиной, как провал бездонного колодца.
Ему нужна была эта сила, и Талиан, мысленно распахнув руки в стороны, потянулся к ней. Не в пример более осознанно, чем когда над ним рыдал сений Брыгень.
В темноте сомкнутых век вспыхнула золотая искра, затем другая — и Талиан увидел, как от треугольника у него в руке потянулись в стороны одна, две… шесть нитей. Они стелились по земле, точно побеги дикого винограда, и по ним к телу приливало тепло.
Талиану в момент стало жарко под меховым одеялом. Боль, слабость, лёгкое головокружение и тошнота — всё это ушло. Он словно был в двух местах одновременно: лежал головой у Фариана на коленях и стоял, запрокинув голову и раскинув в стороны руки, впитывая в себя всю силу, до которой мог дотянуться.
Под ним медленно разрасталась магическая паутина. Между шестью основными линиями, идущими в разные стороны, множились линии помельче. И это зрелище… завораживало! На его глазах сплеталось тончайшее кружево из искрящихся золотом линий, ложась на землю сложнейшим, божественно красивым узором.