Безымянные

– Да о чем ты говоришь, негодяй? – спокойно, без эмоций, спросил Свиридов. – Соня – дочь твоего брата. А если бы была твоей?

– Могу ли я помочь вам еще чем-то? – вмешался Бирюлев.

Очень хотелось поскорее скрыться. К тому же, вечером необходимо явиться в Старый город по приказу Легкого. Уже вечер.

Свиридов собрался ответить – но вошел один из его управляющих.

– Простите, что без стука.

– Что случилось? Настолько срочно?

– Срочно. Забастовка, Аркадий Павлович.

Николай многозначительно взглянул на отца: «Хочешь подлить керосина?»

Свиридов не обратил на него внимания.

– Что они хотят на сей раз?

– Повысить жалование и сократить смены.

– Все, как всегда, – вздохнул Свиридов, поглаживая указательным пальцем сверток.

– Увы, нет-с. Не совсем.

– Что такое?

– Настроены плохо, Аркадий Павлович. Грубости говорят. Смеются. Несколько раз контролеры – и сам я лично – слышали выкрики наподобие: «Иначе все сами возьмем».

– Плохо дело, – заметил Николай.

– Ну, а это уже преступление... Вот что мы сделаем, Александр Семеныч. Для начала – бегом в полицию. И двойное жалование всей нашей охране, как премию. Сегодня же!

– Понял вас.

– Второе – немедленно вызови всю охрану из резерва и начинай искать усиление. Вдвое увеличь.

– Постараюсь.

– Когда их разгонят, увольняем всех, кто даже близко стоял. Всех с волчьим билетом! Даже если придется весь завод к чертям разогнать, – разозлившись, Свиридов покрылся пятнами, точь-в-точь, как Ирина, и говорил все громче. – И пусть знают, что это последний раз, когда я добр! На этом все!

Он со всей силы ударил тяжелым, совсем не старческим кулаком, по столу. Бирюлев подумал – расколет крышку. Но нет: лишь стакан с его недопитым чаем опрокинулся.

Залив Сонины волосы, упал на пол – и раскололся.

***

Следить надо было за языком. На что рассчитывал после таких слов, кретин?

Алекс все сам слышал.

Сказал своим, что в лес уехал. И уехал. Но вернулся по тихой и прокрался в овраг.

Темно уже. Ночь, мать ее – тут самого черта без фонарей не разглядишь, не то, что Алекса. Вот его никто и не видел, когда он прижался к стене рядом с приоткрытым, чтобы дым выходил, окном чудной избы.

Колесо как раз паскудную речь толкал паршивцам. Один голос, два, три. Четыре.

Сукины дети. Если так уж приперло уйти – могли просто сказать и уйти. Все бы решилось миром.

– Спятил он. Точно – спятил, – говорил Колесо. – Давно все берега попутал. Где видано, чтобы с выкупными так обращались? Мы что, звери?

Гребаный праведник.

– Вообще негоже за мокруху браться, если надобности нет. Не нами чужая жизнь дана.

Щенки согласно подвывали.

Потом за стол уселись – голоса стали тише. Самое время.

– По-хорошему, таким не место даже в овраге, – продолжал Колесо. – Бешеная собака...

Алекс осторожно открыл окно. За ним, с правого боку – стенка. Если рыжей бабы тут нет, его не заметят.

Он забрался внутрь, достал длинноносый маузер. Новый, но уже опробован.

– А где мне место, Колесо?

Стулья скрипнули. Но Алекс успел первым. Выстрелил в одного из своих щенков – в руку. Чуть выше ладони – удачно попал. Нехорошее место – больно. Он и взвыл.

Ничего, с Алексом и похуже вещи случались. Когда долбанный Колесо накануне каркал.

– Что ты творишь? – заорал тот. Вытаращил мелкие глаза.

– Кто хочет сдохнуть, крысы?

Двое тут же сорвались – на двор побежали. Третий, понятно, по полу катался. Колесо замер. А четвертый в карман полез.

Как раз девчонка Колеса выскочила. Вовремя. Алекс ее и схватил.

– Оставь ее, Алексей! Мы же братья – вспомни!

Его рожа перекосилась. Девчонка визжала.

– Братья?

Алекс выстрелил четвертому прямо в лоб. Идиотом был: оружие вытащил – но в дело так и не пустил.

– Повздорили – и ладно. Всякое бывает, а? Я не прав, – заюлил Колесо. – Пусти Машу – и все обсудим.