Страница 84 из 320
И от меня последовала первая за три с половиной месяца яркая реакция на происходящее. Я закричала, надрывно и пронзительно, потом заплакала, и принялась отталкивать Вадима Робертовича с неожиданной силой.
- Это хорошо. Это очень хорошо! - бодро заявил он, протаскивая меня по полу комнаты, в то время как я брыкалась, визжала и пыталась ногой заехать в нос наглецу, посмевшему прервать мое возвышенное единение с вечностью.
- Эй, помогите мне, чего смотрите! Где тут у вас душевая? Мне нужна холодная вода!
Вскоре я оказалась под струей ледяной воды прямо в одежде. Вадим Робертович без труда, будто забавляясь, удерживал меня в душевой кабинке добрых пятнадцать минут, пока я, отчаянно рыдая, порывалась выцарапать ему глаза.
- Это хорошо! Это просто замечательно! - оптимизм теперь ощущался не только в его голосе, но и просочился вовне уверенной в своей победе улыбкой.
После состоялось не менее шумное возвращение в комнату, в процессе которого привлеченная моими криками студенческая братия смогла насладиться видом Вадима Робертовича, перекинувшего меня через плечо и несшего по коридору легко, как пушинку, пока я продолжала вырываться, кричать и пытаться его лягнуть.
Далее пришел черед растираний жестким полотенцем. В этой пытке участвовало несколько пар рук: сам Вадим Робертович и привлеченные к процессу Анечка, Яся и Соломия, которых роль безмолвных свидетелей моей реанимации больше не устраивала, в отличие от застывшего на своем месте, потрясенного происходящим Ярослава.
Со мной никогда не обращались столь бесцеремонно, никогда не терзали прикосновениями незнакомые и чужие люди, дергая, как тряпичную куклу за ниточки. Это было так унизительно, что пробудило во мне ярость - первое сильное человеческое чувство, которое поднималось откуда-то изнутри, оглушало, заставляло кровь в ушах грохотать, а кулаки непроизвольно сжиматься.
И когда вся честная компания, кружа рядом, словно стая ястребов, усадила меня на кровать, и некоторые особо недогадливые личности продолжали свои восторженные похлопывания-поглаживания, случился перелом. Или, скорее, взрыв.
Ни слова ни говоря, даже не поднимая головы, я внезапно бросилась на несчастную Ясю, единственная вина которой заключалась в том, что она находилась ближе всех. Прежде чем повалить ее на пол, я съездила в челюсть еще и Вадиму Робертовичу, который, недооценив мой пассивный вид, запоздало попытался удержать от неожиданной расправы. Завязалась бурная и веселая возня с криками, пинками и не вполне цензурными ругательствами.
И почувствовала, что я есть. Я существую. Ярость и агрессия пробудили меня к жизни, подобно огню, в котором сначала сгорает, а потом возрождается птица Феникс. И пусть это были чувства с откровенно негативным оттенком, пусть движущей силой, вернувшей меня обратно, была не любовь, а ее антипод, главное - я снова жила, задыхаясь от эмоций, сердце яростно стучало, а в глазах плясали кровавые человечки.
Я наконец-то перестала плакать. Перестала себя жалеть. Все, чего мне хотелось - это сгрести людей, посмевших вмешаться в процесс моего трагичного прощания с жизнью, в кулак, а другой рукой молниеносно и с чувством радости от заслуженной расправы оторвать им головы.
А потом как-то оказалось, что никому оторвать головы не получится, потому что я лежу на кровати лицом вниз с заломленными назад руками и, несмотря на такую откровенно недружелюбную атмосферу, все вокруг хохочут, и воздух искрит от веселья.
- Нет! Вы посмотрите на нее! Фурия! Мегера! - сочно отчитывал меня низкий мужской голос. Он принадлежал Вадиму Робертовичу который, очевидно, удерживал меня в таком положении, чтобы обеспечить безопасность всех находящихся поблизости.
- И этот человек собирался тихо сдохнуть? Не смешите меня, народ! Она нам еще всем покажет! Да, Алексия? Отвечай, иначе я сломаю тебе руку - да?
- Угу... - пробормотала я в матрац, и это был мой первый сознательный ответ с момента телефонного разговора с Марком.
- А теперь слушай меня. Сейчас я отпущу тебя, и ты встанешь. Встанешь сама, без поддержки, без наших дружелюбных пинков, за которые ты с нами сполна рассчиталась. Встанешь, как взрослый человек, и скажешь мне: "Здравствуйте, Вадим Робертович"
"Что он себе позволяет!" - волна возмущения опять начала подниматься во мне.
- Ты слышала? "Здравствуйте, Вадим Робертович. Простите меня, идиотку, за такое позорное поведение, и обеспечьте мне, идиотке, возможность пересдать пропуски и получить допуск к летней сессии".
- У меня есть справка… о болезни! - изгибая шею под неудобным углом, чтобы хоть как-то убрать от своего лица противный матрац, замычала я, резво припоминая все творившееся вокруг меня за последние три месяца.
- Можешь использовать ее вместо туалетной бумаги! Отработаешь все, что прогуляла, понятно?
Глаза мои округлились. Ничего себе - лексика у преподавателя!
- Ну что? Тебе повторить, или и так все ясно?
- Не надо, я поняла. Разрешите пересдать пропуски, - продолжила мычать я, сама не замечая, как его веселый и одновременно не лишенный агрессии напор увлекает меня, и правила его игры подсознательно принимаются.
- Правильно мыслишь. Я отпускаю тебя. Вставай, - внезапно хватка ослабла, и я ощутила пьянящую свободу. Она была замешана не только на радости вновь двигать руками-ногами. Нет. Это было нечто большее - свобода от отпускающей депрессии. Четкое осознание того, что я буду жить. Я смогу, я хочу этого!
- Ну? Что смотришь? А где твое: "Здравствуйте, Вадим Робертович"? - насмешливо глядя с высоты своего богатырского роста, заявил мой спаситель, скрещивая руки на груди.
- Здра... здравствуйте, Вадим Робертович...
- А с друзьями у нас, скорбных главой, здороваться, значит, не принято, да? - не унимался он. В ответ на его колкости раздались сдавленные смешки соседок, более не опасавшихся своего нежданного сообщника и глядевших на него с немым обожанием в глазах. Ярослав, все еще не оправившийся от шока, лишь обреченно вздохнул и виновато посмотрел на меня - дескать, что я могу сделать, ну такой он, зато и результат есть.